– Ты кого имеешь в виду? – встрепенулся Симон, так и не отпустивший руки Ивана. – Я что-то о самозванцах, кроме Абрахома, не слышал.

– И Абрахом… Он… ты же знаешь, решил из Кап-Тартара пройти в Хам-Тартар через фонтан. И пошёл, но оттуда не вернулся.

– Нет, я не знаю. А почему через фонтан?

– Хо! В Кап-Тартаре многие считают, будто их фонтан напрямую связан с фонтаном в Хам-Тартаре. Входишь здесь – выходишь там. Абрахом и поверил.

– Бред какой-то.

– Ну и вот, – словно подтвердил его слова Дигон. – А я ему говорил – не ходи! Что-то со временем стало не так. А он…

– Кто ещё?

– Э-э, Симон. – Дигон отбросил волосы с глаз, прищурился. – Не скажу, и не спрашивай.

– Из вашей секты, наверное, кто-нибудь?

– И из неё, конечно. Там каждый второй себя КЕРГИШЕТОМ считает, пока не попадёт в оказию.

– Как ты?

– Как я.

Ивану их разговор хотя и был интересен – всё-таки говорят о самозванцах на роль КЕРГИШЕТА, – но сил слушать и ждать, когда они закончат свой вялый разговор, не осталось. Быстрее добрести бы домой, и завалиться спать. Поесть, правда, ещё перед этим.

– Симон, я ухожу. Буду ждать Вас у себя.

– Иди, Ваня, а мы ещё здесь посидим, поговорим. Дигон, сам видишь, сегодня как никогда словоохотлив, может, что ещё полезное скажет.

– Иди, КЕРГИШЕТ, – великодушно разрешил и Дигон. – Нам с тобой, мнится мне, ещё не раз придётся встретиться, тогда и…

– Только перед встречей голову помой, да и сам… – Иван покривил лицо.

– То, что я грязен и вонюч, знаю сам. А ты мог бы и промолчать, от тебя бы не убыло. Ну да ладно. Иди уж, иди! – махнул он рукой, словно Иван надоел ему одним своим видом и оттого Дигону не терпится с ним расстаться. – Но запомни, КЕРГИШЕТ, я не прощаюсь.

Нигде и ничего, по истине, не произошло, если смотреть со стороны и видеть умиротворённого Сарыя, пьющего чай большими жадными глотками из блюдца и поглощающего пряники.

Застав Учителя за любимым занятием, Иван обомлел в прямом и переносном смыслах.

Вот ведь как хорошо дома: тихо, уютно, безопасно. Никого не надо тащить, надрываться, ощущать настороженность и страхи: и свои, и чужие.

Тут же, на кухне, столпом спокойствия и незыблемости восседает Учитель, занятый извечным и таким мирным делом – едой. А всякие там экзотики и неприятности, как-то: Кап-Тартар, Предграничье и барьер между мирами, Кахка, Фиман и дурно пахнущий Дигон, неуёмная страсть Ил-Лайды и прилипчивость Таа-Ту-ир-Маны – всё это, из нехороших или хороших снов, мелькнуло во взбудораженном сознании и исчезло, оставив лишь отметку в памяти.

Короче: Ивану стало легко и хорошо на сердце, когда он, взбодрённый горячей и холодной, попеременно, водой, вышел из ванны, а Сарый уже приготовил по всем правилам чай, то есть до нужной черноты и с сахаром, в его литровой кружке. Ему вообще почудилось: что ни говори, а жизнь – вещь прекрасная и удивительная. И всё оттого, что есть в ней, хотя и редко, конечно, такие вот краткие, но такие важные и вдохновляющие минуты.

– Привёл Дигона к нам?

– Угу! – Иван наклонился и потянул носом пар над кружкой, вдыхая и наслаждаясь знакомым запахом.

Сарый с отеческой нежностью посмотрел на него.

– Да, Ваня! В тебе сила!

– Чего это… такие лестные заявки?

– Это не лесть. Сам поразмысли. Ведь те, кто его туда сослал, думали по-другому. Думали, до века выбросили Дигона из нашего мира. А ты им наперекор пошёл. Сила на силу. И одолел.

Сарый, подтверждая значимость высказанного, поднял перед своим носом указательный палец.

– Но как можно сослать ходока? – лениво спросил Иван, он устал и не хотел настраиваться на долгий разговор. – Или выбросить его из нашего мира?

– Как, как? Просто. Лишили чувства ориентировки в поле ходьбы и втолкнули в Кап-Тартар. Куда он оттуда? Вот и выходит – сослали, выбросили.

– Значит, он не сам лишился этого? – Иван отложил пряник. – Кто же такое может сделать? Они же тогда могут сослать и других?

– Наверное, могут, – Учитель отвалился от стола, откинувшись на стену кухни, служившей для него спинкой стула, отсутствующей у табуретки. Лицо его от выпитого чая обильно покрылось бисерками пота. – Но мы о них знаем только со слов самого Дигона. Будто секта какая-то. Школа у них где-то под Коринфом. В Греции… – Сарый подумал и добавил: – А может быть, где-то на севере Африки.

– Симон тоже упоминал о ней. О секте.

Сарый кивнул, но заметил:

– Он знает не больше того.

– Сейчас он остался с Дигоном поговорить и узнать больше. Во всяком случае, когда я уходил, он с ним остался поговорить.

– По мне, – Сарый смахнул капельку с кончика носа, – так лучше туда, к ним, не соваться. У них секта – ну и пусть. Каждый выбирает своё, а чужое должно быть в стороне.

– А как же связь времён и объединение ходоков? – напомнил ученик и вновь взялся за пряник.

– Ваня, ты язва! Ты же понял меня, а язвишь. Да-а… Ещё полгода назад ты был совсем другим.

– Не полгода. Если посчитать…

– Дорога времени не в счёт, – быстро проговорил Сарый. – Это за пределами.

– Я это от вас с Симоном уже слышал. Но она здесь и здесь, – приложил Иван руку к голове и левой стороне груди. – Значит, всё в счёт, и за пределами нет ничего. Тем более дорога времени.

– Да, Ваня… Хорошо, что ты это уже понял.

Они надолго замолчали, занятые своими мыслями и отрывками воспоминаний.

У Сарыя их, этих воспоминаний, было, наверное, порядка на три больше, чем у Ивана, так как лет ученику раз в тридцать меньше, чем Учителю.

Иван отсыпался долго и со снами.

Встал к вечеру следующего дня, едва добежав до туалета.

Выйдя оттуда, заметил, что на кухне сидят Сарый и Симон, а у окна, закрыв его спиной, стоит дон Севильяк.

Триумвират. А вернее – дуэт Учителей плюс дон Севильяк, как необходимый довесок, как значащая деталь, как, в конце концов, замыкающее звено в цепи новой ипостаси Ивана – ходока во времени и КЕРГИШЕТА.

Об Учителях Иван уже кое-что знал, не всё, конечно: их настоящая жизнь пока что была для него, если не за семью печатями, то где-то по другую сторону понятных и известных Ивану событий. Но он с ними больше общался; они его попеременно или вместе наставляли, поддерживали, делились некоторыми мыслями. Между ними и учеником установился некий статус-кво, в принципе, понятный Ивану.

Другое дело – дон Севильяк.

Кто он, откуда, что собой представляет – всё оставалось где-то вне знаний Ивана, вещь в себе, некий фон во всём том событийном мире, где в последнее время занимался и жил Иван.

Учители не то не желали, не то избегали говорить о нём. За исключением, быть может, упоминания Симона, что дон Севильяк «абориген этого мира». Но это ни о чём не говорило. По большому счёту, все они были таковыми.

И иные ходоки – современники и оставившие мир живых в прошлом – также никогда не обмолвились о нём ни словом, не прошлись хотя бы вскользь по поводу очень заметной персоны, каковым был дон Севильяк.

А не заметить его было невозможно, ибо однажды увидевший его навсегда запоминал этот колоритный образ, поскольку редко в человеке сочетались сразу телесная мощь, взгляд ребёнка, артистичность и надёжность, которую можно обрести, положившись на него.

Был эпизод, когда он угодил в мешок Сола. Казалось бы, его имя должно быть у всех ходоков на устах. Но и после такого значимого события дон Севильяк словно выпадал из их бытия и памяти.

Благодаря этому, у Ивана о нём сложилось странное впечатление, что дон Севильяк подобен тени, обязательно присутствующей при всех важных событиях, представляя при этом некую броскую фигуру статиста – не более того…

И он был его Учителем – тоже.

Глядя на гостей – впрочем, какой Сарый гость, если бывает в квартире чаще и дольше хозяина – Иван почувствовал возбуждение от предстоящего разговора. Не на сходку же они просто так собрались. Что они ему сегодня ещё такого наговорят, какие секреты или тайны откроют?