Михаилу Николаевичу мои слова были приятны, а я закрепил эффект демонстрацией доверия:

— По возвращении я намерен целиком посвятить себя государственным делам. Могу ли я попросить вас, Михаил Николаевич, подобрать толковых людей, обладающих должным уровнем знаний в своих сферах государственной жизни? Безусловно, министры охотно откликнутся на просьбу ввести меня в курс дел в своих министерствах, но они, я уверен, очень занятые люди, и отвлекать их от дел, как будущий Император, я себе позволить не могу.

А вот озадачить предоставлением мне второго комплекта «учителей» могу очень даже — информацию нужно черпать из разных источников, но Михаилу Николаевичу из первых уст об этом знать необязательно. Узнает непременно, но мне-то что? Обиды? Какие могут быть обиды, если цесаревич просто хочет, чтобы ему врали поменьше? Вы против, господин председатель Государственного совета?

— Безусловно, Георгий Александрович, — кивнул довольный председатель. — Я лично отберу достойнейших к вашему возвращению.

Петербург из всех посещенных мною городов изменился меньше всех. Замени брусчатку да камни на асфальт, «отпили» яти у вывесок, добавь неона и растяни электрическое освещение на весь город, и примерно то на то и выйдет! Это если из центра не выезжать, конечно — окраины представляют собой классическое для этих времен зрелище: деревянные частные и барачного типа дома с вкраплениями магазинов и лавок, природное (то есть отсутствующее) освещение, укатанные до непробиваемого состояния «грунтовки» под колесами везущей меня кареты. «Частный сектор» в целом смотрелся неплохо — единичные полузаброшенные и подгнившие дома, конечно, встречались, но утопали в ухоженных садиках, ровных заборах, красующимися кокетливой резьбой ставнями на окнах и засаженными огородиками. Как и везде — подсознательно ожидая худшего, я напарываюсь на вполне приемлемую по этим сложным временам жизнь. До индийских трущоб нам еще падать и падать, но утешаться этим и погружаться в праздность я, конечно, не стану — ух чревато!

Среди «декораций» имелись и их жители — копались в огородах, сидели на скамейках у домов, ездили на телегах, откуда-то или куда-то гнали коров с козами, по улицам бегали тощие, но вполне жизнерадостные куры наперегонки с такими же, в дополнение — чумазыми и нередко босыми детьми разных возрастов. «Почему не в школе»? «И рады бы, царь-батюшка, да нет той школы!». Ничего, ребята, будет, а пока казаки конвоя, в соответствии с традицией, раздают простолюдинам конфеты да мелкие, но полезные в хозяйстве подарки, а я взамен получаю политический рейтинг и крестные знамения.

Пару часов попетляв по улицам, добрались до дома Дмитрия Ивановича Менделеева. Живет светило мировой науки в выделенной ему Санкт-Петербургским Университетом квартире рядом со зданием Двенадцати коллегий — в ректорском флигеле. Вся набережная, на которой и расположен архитектурный ансамбль, была заполнена народом — не удержался Дмитрий Иванович, рассказал коллегам о моем прибытии. Коллеги тоже не удержались, и рассказали студентам. На выходе получилась настоящая церемония встречи. А почему в рядах студентов так много подозрительно взрослых лиц? Нет, я понимаю, что тяга к обучению может проснуться в человеке в любом возрасте, а обеспеченные предками, лично выстроенными пассивными доходами или выгодной женитьбой люди могут себе позволить не работать, постигая высокие науки, но как-то все равно странно, особенно если учесть откровенно поизносившийся вид некоторых граждан. Надо будет спросить.

Оценив обстановку, велел вознице остановиться, выбрался из кареты, прошелся вперед, и, к немалой радости собравшихся, ловко запрыгнул на ограждение набережной, чтобы меня было хорошо видно. С важным видом прохаживаясь по гранитным плитам с заложенными за спиной руками, толкнул стандартную речь о важности научно-технического прогресса, образования и о том, каким удивительным станет грядущий век, спустился, пожал руки самым солидным и бородатым дядькам, похлопал по плечам подвернувшуюся молодежь, и в компании Дмитрия Ивановича добрался до входа в ректорский флигель. Обернувшись, увидел, как ко всеобщему удовольствию в реку плюхнулся решивший повторить мой номер студент. Его обладающие большей ловкостью товарищи тыкали в него пальцем и бессердечно ржали. Хорошо быть студентом — драйва и здоровья с пассионарностью хоть отбавляй, а на работу ходить не надо.

— Дмитрий Иванович, некоторые студенты выглядят так, будто учатся уже не один десяток лет, — заметил я по пути к квартире ученого.

По пути выстроились прислуга и обитатели дома, и я награждал их за поклонами улыбкой — вижу вас, дорогие подданные, и очень этому рад.

— Своего рода феномен, — хохотнул ученый. — Хоть диссертацию пиши — «Вечные студенты и места их обитания».

Начинаю понимать.

— Классификацию я бы применил такую, — продолжил Менделеев. — Тупицы — эти честно учатся, над учебниками годами пыхтят, а экзаменов сдать не могут — и бездельники — эти учиться и не пытаются, на экзамены ходят с демонстративным пренебрежением, а все время в кабаках лавки протирают. Есть и третьи — им в студентах ходить до того нравится, что правдами и неправдами стараются подольше в них задержаться. Толку ни с первых, ни со вторых, ни с третьих нету, да покуда сами не уйдут да беспорядков не чинят, выгонять их вроде как и не за что.

А что, порога для отсева всех этих личностей нет? Первых жалко: старается человек, а толку нет — так тоже бывает. Но и для государства и для них самих будет лучше перестать мучиться и пойти уже работать, освободив место более способным, а вторых и третьих нужно без разговоров гнать в шею. Это же натурально питательный субстрат для подпитки революционеров всех мастей! Обязательно поговорю об этом с Александром.

Квартира у Менделеева мне понравилась — просторно, уютно, чисто, полно интересных приборов и сувениров. А еще понравилась его семья — молодая (относительно, так-то ей тридцать семь) жена Анна, старшая дочь от первого брака двадцатитрехлетняя Ольга, мой старый друг Владимир — который нас в Путешествии фотографировал — и дети от второго брака: Люба, Ваня и пара близнецов — Мария и Василий. Десятилетняя Любовь в свое время выйдет замуж за Блока, но об этом пока никто кроме меня не знает.

Последним действующим лицом оказался худой мужик средних лет с обветренным лицом и агрессивно торчащими вперед усами. Ожидаемых мной фанатично горящих жаждой научных свершений у него не оказалось — полагаю, загораются только на работе. Манеры, разумеется, безукоризненные, а вот мундирчик явно с чужого плеча — великоват и чинен. Так бывает, когда все деньги тратишь на попытки принести Родине непрошенную ею пользу. Ничего, теперь все будет по-другому.

— Панпушко, Семен Васильевич, — представил энтузиаста взрывчатых веществ Дмитрий Иванович.

— Читал ваш труд, Семен Васильевич, — отвесил я ему комплимент. — Впечатлен, и очень надеюсь, что мы с вами сработаемся.

— На беду врагам Империи, Ваше Императорское Высочество? — улыбнулся Панпушко.

— На очень большую беду! — хохотнул я.

Отправив семью Менделеева заниматься своими делами, мы втроем отправились в кабинет ученого — говорить о гранатах, которые в этой реальности назовут конечно же «панпушками».

Зимний дворец по сравнению с Гатчиной производил грустное впечатление. «Какой от меня смысл, если государственный аппарат и его владелец не здесь?» — словно вопрошали стены. «Ради чего мы надраиваем квадратные километры площадей до блеска, если они никому не нужны?» — вторили им слуги. «Для чего мы впустую проедаем здесь овес да солому, если все равно никто не велит готовить выезд?» — тоскливым ржанием вливались в неслышимую, но хорошо осязаемую тоскливую песнь лошади из конюшен.

У любой вещи и у любой работы должен быть смысл! Да, жалование и питание все оставшиеся в Зимнем обитатели исправно получают, но человек — это такое существо, которому автоматического воспроизводства определенных действий в обмен на вознаграждение недостаточно. Отсюда и проистекают явления в виде корпоративной этики, цеховой солидарности, государственной идеологии и прочего — человеку очень важно ощущать сопричастность к большому, общему делу, и на лицах встречающих меня слуг, оставшихся в Петербурге чиновников, гвардейцев и казаков это считывалось очень хорошо. Я привез в Зимний не только свою тушку. Я привез в Зимний САМ СМЫСЛ его существования!