Вторая причина расстройства — долбаный «крестьянский вопрос». Империя — страна в полном смысле слова аграрная. Большая часть крестьян живет без пяти минут в неолите с поправкою на трехполье. Трехполье в средние века было прорывом, но в наши времена… Ладно, «механика» земледелия худо-бедно починится — появятся удобрения, трактора, плуги, мелиорация и прочее добро. Но есть проблема гораздо хуже — крестьянин от «паевых обществ» будет отнекиваться до последнего. «Как так — земля общая? Кто мы получаемся? Ах, РАБОЧИЕ! Ясно, цесаревич-батюшка хочет превратить всех в батраков. Что за зверь „зарплата“? Нас не проведешь — мы теперь одною барщиной всю жизнь заниматься будем, за подачку денежную».

И с общиной крестьянской плохо — она же на человеческий фактор завязана, а значит плодит много обид и недовольств — и без общины плохо: если земля в собственности, а сыновей, например, трое, из одного участка неизбежно получится лоскутное одеяло — собственность же, раз в год не переделишь. Второй путь еще и активирует в полный рост естественный отбор на селе — это называют «пауперизация» или «закулачивание», в зависимости от идеологии исследователя. Везучий крестьянин с обилием сыновей всяко больше урожая соберет, чем сосед с худосочной клячей и с сыном единственным. Покуда климат позволяет, «худой» крестьянин еще как-то держится. Стоит случиться неурожаю, приходится бедолаге влезать в долги, из которых он рискует не выбраться никогда — приходится или идти к «кулаку» в батраки, тем самым формируя агрохолдинг естественным, так сказать, путем, либо валить в город — чернорабочими. Государству полезно и то, и это, но полагаться на один лишь отбор нельзя — пороховая бочка же, свеженькая «Искра» в деревню придет, и полыхнет на всю страну.

Дав себя раздеть, я улегся в кровать, накрылся одеялом до самого носа, повернулся к завешанному шторой окну и принялся думать дальше. Нужен целый комплекс мер. Образцово-показательные паевые (коллективные) хозяйства это очень хорошо, и на кого-то они повлияют, заставив делать так же. С другой стороны нужно не ограничивать выхода крестьян из общины — если хочет жить единоличником, пожалуйста. Их дети должны иметь возможность не рвать семейный участок на куски, а выбрать альтернативу — например, закончить ПТУ (реальное училище) и с полученной профессией устроиться на завод нормальным, квалифицированным специалистом.

Долбаный спутанный клубок! Одно цепляется за другое, другое — за третье, и конца-края этому не видно. Чтобы иметь нормальную сеть ПТУ, нужны преподаватели и начальное образование — чтобы будущий условный токарь хотя бы читать да писать умел! Очень, ОЧЕНЬ хорошо понимаю своих предшественников, которые от крестьянского вопроса отмахивались поколениями — трудно, неприятно, плохо воспринимается как аристократией, так и самими крестьянами. Плохой вопрос, грустный! Александр I упустил историческую возможность освободить крестьян после победы над Наполеоном, и я теперь, вместо получения удовольствия от созерцания того, что болезненные процессы на селе успели закончиться — и пауперизация бы уже прошла, и индустриализацию проводить было бы проще — должен отрывать от застарелых государственных ран коросты и смотреть на сочащуюся кровищу, без которой, увы, никак.

Вздохнув, я закрыл глаза и попытался выкинуть тоскливые мысли из головы. Все будет хорошо.

Балтийский завод коптил в небо трубами, грохотал сталью, скрипел прессами и ритмично гремел плотно нагруженными товарняками по железным дорогам. В этом судостроительному гиганту помогали тысячи рабочих. Положение их, несмотря на величину завода и столичное его расположение, не больно-то отличалось от коллег с других промышленных предприятий Империи. Квалифицированные кадры получали хорошее жалование, а чернорабочие, увы, в полном соответствии с «невидимой рукой рынка», вынуждены были довольствоваться малым.

Последние недели, в редкие минуты рабочего простоя, в курилках и на обеденных перерывах, в очереди за жалованием, по дороге на- и с завода, в набитых людьми бараках и в кабаках, рабочие львиную долю времени обсуждали нового цесаревича. Не сильно в этом отличаясь от остальных имеющих доступ к газетам или хотя бы слухам людей.

А поговорить было о чем — с момента гибели Николая (царствие ему небесное) Георгий не сходил с передовиц газет. Присоединению Манчжурии мужики конечно же радовались — воевать не пришлось, а страна приросла землями. Вот бы всегда так! Порадовались и Сибирию — производственные травмы здесь не редкость, и способное уберечь от ампутации или смерти лекарство — настоящее спасение, ибо пенсий по инвалидности Балтийский завод не платит.

А потом случилось самое настоящее чудо — руководство завода почему-то стало гуманнее и закрыло к чертовой бабушке заводскую лавку, заменив выдаваемую ее талонами часть жалования на живые деньги. Недоумение и радость были велики — многие рабочие имели перед заводской лавкой долги, которые теперь не будут расти. Отдать, конечно, все равно придется — завод будет удерживать из жалования, но по-божески: не более пяти процентов ежемесячно. Что такое «процент» многие рабочие не знали, но суть от этого не изменилась.

Через несколько дней проснувшееся человеколюбие начальства получило объяснение — цесаревич поговорил с уральскими рабочими. Поговорил нормально — не как с равными, но как с людьми! Поверить в это было сложно: Царя, конечно, в массе своей народ любит, но вспомнить, когда последний раз власть снисходила до объяснения своих решений — тем более на таком уровне — не смог никто. Чудно́!

— Да врет он, — презрительно морщился сорокатрехлетний Афанасий и намахнул стопку, закусив ее соленым огурчиком. — Опять разбавил, собака! — погрозил проигнорировавшему это половому кулак.

Ничего ему Афанасий не сделает — все знают, что здесь разбавленная водка, и никого силком не тащат. Претензии? Вон двое дюжих молодчиков быстро объяснят старую истину: «а что ты хотел за такие деньги?».

Зато среди заводской молодежи Афанасий в силу возраста и квалификации пользовался большим уважением — чуть ли не с самого основания на Балтийском работает, начинал чернорабочим, за толковость был отправлен начальником цеха получать профессию слесаря, и теперь живет в арендованном домике, при жене, троих детях — все ученые, а старший уже успел устроиться на тот же Балтийский токарем. Настоящий образец для подражания, и молодежь время от времени уважительно приглашала его в кабак — выпить за их счет да поделиться мудростью.

Афанасию такие заведения уже давно не по рангу — сам он ходил в нормальные, чистые трактиры, и пил там нормальную водку, а не этот «шмурдяк». Добрый нрав, однако, позволил ему не зазнаться и не напрягать молодежь «проставой» в нормальном заведении — откуда у них такие деньги? Другие опытные и ценные для завода рабочие — особенно мастера — до такого снисходили редко, и на традиционное угощение для них молодежи приходилось тратиться изрядно — популярность Афанасия объяснялась еще и этим.

Один минус был у Афанасия — к властям, как и всякому начальству, он относился скептически:

— Молодые вы, обмануть как нечего делать. Дураку понятно, что на нашего брата-рабочего им плевать. Ишь ты, «пять лет потерпеть»… — фыркнув, Афанасий закинул в рот посыпанную зеленым луком картофелину.

— Мы-то может и дураки, — парировал девятнадцатилетний разнорабочий Федор, третий сын «середняка», решивший попытать счастья в городе и покинувший общину два года назад. — Но цесаревич-то точно нет: эвон каких дел наворотил.

— Покуда закона нет — говорить не о чем, — отмахнулся Афанасий.

— Закона нет, а лавку закрыли, — заметил двадцатиоднолетний Илья.

— Потому и закрыли, чтобы, значит, закона не было, — усмехнулся старый (в глазах визави) слесарь. — Мы же в столице. Привезут цесаревича на Балтийский, покажут лавку закрытую и скажут «зачем закон? Мы ж с пониманием». Он голову почешет и решит, что так везде. Инспекции мож отправит куда — они по сотне с заводчиков соберут и за это наврут с три короба. А пять лет, — фыркнул. — Я, может, и не доживу, а вот вы крепко запомните — наврал цесаревич или нет.