В этих условиях системы распределения ресурсов в регионах, как правило, совпадали с системами личных взаимоотношений. В региональных администрациях руководящие посты заняли те самые люди, которые во время Гражданской войны были политическими комиссарами. Политических комиссаров времён Гражданской войны в мирное время назначали на посты руководителей территориальных администраций. Им поручали создание политической административной системы для восстановления связи регионов с центром. Как и во время Гражданской войны, при выполнении порученной работы они полагались на связи, основанные на системе личных взаимоотношений. Вследствие ограниченности инфраструктуры центра новым региональным руководителям предоставлялись широчайшие официальные полномочия, позволявшие влиять на жизнь в регионах. Возможности устройства на работу, финансовая помощь и товары социального назначения распределялись на основе систем личных взаимоотношений.

Персонификация систем продвижения по службе и вознаграждения ещё больше укрепила личные связи членов региональных систем личных взаимоотношений. В послереволюционном государстве неформальные системы совпадали с официальными организациями именно в части распределения ресурсов и вознаграждений. С этого времени отношения между покровителем и подопечным стали одной из основных черт региональных администраций в советском государстве[98].

Отношения между центром и регионами в новом государстве развивались не по официальной вертикали, соединяющей две чётко определённые организационные структуры. Отношения между центром и регионами структурировались на личностной основе, в то время как организационные роли оставались слабо очерченными и меняющимися. В регионах различные системы личных взаимоотношений соперничали в борьбе за доступ к организационным пунктам распределения ресурсов и вознаграждений нового государства и за контроль над ними. Такому положению способствовали усилия различных лидеров в центре распространить механизмы своего покровительства на регионы. Для членов региональных систем личных взаимоотношений перспективы продвижения по службе оказались связанными с карьерами ведущих членов систем. Эти последние, которые стали работать в центре, могли гораздо эффективнее играть роль покровителей. Подопечные в регионах получали выгоду от близости покровителя к неиссякаемым источникам организационных ресурсов. По этой причине полномочия и ресурсы, предназначенные для конкретных региональных организационных постов, менялись вместе с политической судьбой покровителей из центра.

В начале послереволюционного периода многочисленные системы личных взаимоотношений были разбросаны по регионам. В конечном счёте, большинство этих систем было либо поглощено, либо вытеснено более крупными системами, которых было меньше. Успеха в состязании за власть и влияние в регионах добивались те системы, которые были сформированы на основе главных фронтов Гражданской войны. Большинство членов провинциальных партийных комитетов принадлежали к этим системам бойцов-организаторов времён Гражданской войны. Руководители провинциальных партийных комитетов иногда использовали слово «дружина» для описания круга своих соратников по войне[99]. Выбор слова «дружина» заслуживает внимания, так как это слово близко к дружине в том смысле, в котором её понимали в России в далёком прошлом. Доминик Ливен охарактеризовал дружину в Московской Руси как «военное сообщество товарищей по оружию, из числа которых происходили главные военные соратники великих князей»[100]. Большевистская дружина послереволюционного периода напоминала дружину Московской Руси, по меньшей мере, в трёх аспектах. Во-первых, большевистскую дружину скрепляли личные связи. В центре этих систем личных взаимоотношений находились влиятельные покровители. Во-вторых, большевистская дружина исполняла двойную — военную и политическую — роль. Во время Гражданской войны эти покровители отличались в боях с силами старого режима, стремившимися к реставрации царской власти. В мирное время они стремились к постам региональных руководителей, монополизируя распределение политических и экономических вознаграждений в регионе. В-третьих, большевистская дружина состязалась за расположение и влияние в Москве. Система распределения власти в новом государстве в 1920-е и 1930-е годы очень напоминала придворную политику. Доступом к организационным ресурсам обладали, по существу, те, кто был в милости при «дворе» Сталина. Региональные действующие лица участвовали в постоянной игре создания союзов с покровителями из центра и переходов из одного союза в другой.

В послереволюционных региональных администрациях руководители провинциальных партийных комитетов больше всех выиграли в рамках этой системы персонифицированного распределения организационных ресурсов. Такими средствами им удалось создать в конце 1920-х — начале 1930-х годов свои мощные политические аппараты в регионах. Однако на этом этапе руководители провинциальных партийных комитетов стремились упорядочить отношения между центром и регионами, чтобы укрепить свои политические аппараты. В конечном счёте, эти попытки не увенчались успехом, и они заплатили за это своими жизнями. Тем не менее, эта система придворной политики и персонализованных отношений между центром и регионами сохранялась на протяжении всего правления Сталина.

В этом разделе рассматриваются социальные и политические условия, сформировавшие руководителей провинциальных партийных комитетов как самостоятельную элитную группу в советском государстве. Более конкретно, на формирование и возвышение руководителей провинциальных партийных комитетов повлияли внутрипартийные расколы и возможности для продвижения по службе, созданные политикой смены руководства.

Руководителей провинциальных партийных комитетов как группу определяет её институционная позиция, а не исключительно социальные или карьерные характеристики. Нельзя сказать, что все они соответствовали одному конкретному демографическому типу. Тем не менее биографии членов этой группы свидетельствуют об общих чертах их общего прошлого. И в самом деле, большинство руководителей провинциальных партийных комитетов вышли из одной из двух внутрипартийных когорт, появившихся в дореволюционный период. Эти две группы отличались по социальному происхождению и деятельности в партии.

При социальном анализе биографий примерно 250 партийных активистов У.Е. Мосс обнаружил существование в дореволюционный период двух следовавших одна за другой волн приёма новых членов партии, которые образовали две внутрипартийные группы[101]. Члены первой группы, которую Мосс назвал «старыми большевиками», родились в период между 1868 и 1874 годами; вторая группа, названная «новыми большевиками», — в период между 1883 и 1891 годами. Мосс выделил три показателя, определявших социальную границу между этими двумя группами: (1) национальность — 70% старых большевиков принадлежали к неславянским народам, в сравнении с 45% новых большевиков; (2) классовое происхождение — 94% старых большевиков принадлежали к среднему классу или крупной буржуазии в сравнении с 58% новых большевиков, в то время как 42% новых большевиков были мелкобуржуазного происхождения или выходцами из низов; (3) образование — 70% старых большевиков получили в той или иной форме высшее образование, в то время как 52% новых большевиков не поднялись выше среднего образования, причём более половины из этой группы получили лишь начальное образование. Мосс сделал вывод, что «различия настолько велики, что это позволяет говорить — с должной осторожностью — о разных поколениях революционеров»[102].