Однако конфликт 1930-х годов между центром и регионами был не просто спором из-за методов проведения в жизнь политики центра. Это было столкновение между правителем и элитой нового государства из-за институциализации власти и статуса. Разрешение этого внутригосударственного конфликта впрямую влияло на результаты процесса государственного строительства в Советской России. Акторы в центре и регионах по-разному представляли себе тип режима нового государства.

Сталин, как представитель центра, стремился построить бюрократическое абсолютистское государство. В государстве этого типа деспотическая власть государства должна была оставаться персонифицированной и неограниченной. Процесс выработки правил напоминал бы политическую жизнь при дворах средневековых правителей. Правитель, имевший полную свободу действий, по собственной воле устанавливал бы процедуры выработки правил. Участие в этом процессе и распределение власти показывало бы, к кому благоволят при дворе Сталина. Однако для того чтобы создать такую систему власти, было необходимо преобразовать характер инфраструктуры власти с патримониального на бюрократический. Предполагалось деперсонифицировать систему управления, рационализировать её и сделать контролируемой. Членам государственной администрации власть и статус предоставлялись бы в строгом соответствии с формальной бюрократической иерархией.

Региональные руководители, напротив, стремились построить государство с протокорпоративным типом режима. Они стремились прежде всего к тому, чтобы устранить самоуправство деспотической власти. Предполагалось рационализировать процесс выработки правил и контролировать его. Региональные руководители хотели, чтобы их включили в государственный процесс выработки правил, особенно по вопросам, имеющим непосредственное отношение к сферам их ответственности. Таким образом, деспотическая власть была бы официально разделена с элитарными, или корпоративными, органами государства. Создавая процедурные ограничения на деспотическую власть, региональные руководители надеялись укрепить патримониальную систему инфраструктурной власти. Они выступали с собственническими притязаниями на свою официальную позицию как региональных правителей, а также на другие, имевшие стратегическое значение государственные посты в пределах своей юрисдикции. Они хотели свободы действий в решении внутренних вопросов, включая распределение организационных и финансовых ресурсов. Они хотели, чтобы средства государственной администрации оставались персонифицированными, обеспечивая таким образом выживание своих политических аппаратов.

В начале 1930-х годов параметры взаимодействия между лидерами из центра и региональными руководителями определялись основными ограничениями на власть. В то время ни одной из сторон не удавалось создать тип режима, который был для неё предпочтительным. Однако в середине десятилетия и центр, и региональные руководители для достижения своих целей предпринимали попытки выйти за пределы существовавших ограничений. В этом противостоянии региональные руководители потерпели поражение, а центр в конечном счёте добился успеха. К концу 1930-х годов ограничения на власть были изменены таким образом, что центр смог свободно применять официальную бюрократическую власть и силу в своём конфликте с регионами. В результате возник режим, который больше напоминал бюрократическое абсолютистское государство, за которое выступал Сталин, чем протокорпоративное государство, создания которого хотела региональная элита.

В центре внимания данного исследования находится первое поколение региональных руководителей в послереволюционном советском государстве. В этом исследовании они именуются провинциальными[49] комитетчиками (руководителями провинциальных партийных комитетов). Провинциальные комитетчики контролировали основные сельскохозяйственные и зернопроизводящие районы со второй половины 1920-х годов до второй половины 1930-х годов. В это время на них была возложена задача развивать потенциал государства по территориальному управлению в сельской глубинке и в районах с нерусским населением на периферии. Они возглавили кампанию по коллективизации сельского хозяйства, от успеха которой зависело, получит ли государство средства для прямого изъятия доходов в сельской местности. Однако их правление как региональных руководителей оказалось недолгим. В 1930-е годы провинциальные комитетчики были вовлечены в конфликт с лидерами из центра, который к концу этого десятилетия привёл первых к политической и физической гибели.

В ранних западных исследованиях руководители партийных комитетов на местах чаще всего изображались как приспешники Сталина или невольное орудие в его руках[50]. В последние двадцать лет эта точка зрения изменилась, и сторонники новой позиции в большей степени признают независимость региональных руководителей в отношениях с генеральным секретарём партии[51]. А некоторые учёные сейчас утверждают, что именно провинциальные комитетчики подтолкнули Сталина к радикальному политическому курсу в начале 1930-х годов[52]. Несмотря на растущее признание значения руководителей провинциальных партийных комитетов, эти деятели никогда не были объектом специального исследования и оставались малоизвестной группой в западной историографии.

В советской историографии второй половины правления Сталина сведения о руководителях партийных комитетов на местах были фактически стёрты со страниц трудов по истории партии. Провинциальные комитетчики были официально реабилитированы при пересмотре истории партии в начале 1960-х годов[53]. Затем более двадцати лет их официально считали героями и жертвами интриг Сталина. Реабилитация руководителей партийных комитетов на местах, известных как «ленинская старая гвардия», происходила в рамках усилий Никиты Хрущёва, стремившегося возложить вину за сопровождавшиеся насилием перегибы 1930-х годов исключительно на Сталина и его ближайших соратников, не оспаривая, однако, непогрешимости административно-командного государства. В ходе происходящего сегодня в постсоветской России пересмотра исторических событий вновь переоценивается роль руководителей провинциальных партийных комитетов. Сейчас их оценивают более критически, что временами напоминает точку зрения, принятую ранее на Западе[54].

Данная работа — это первое систематическое исследование в западной науке роли руководителей провинциальных партийных комитетов. В ней отвергается и некогда бывшее наиболее широко распространённым их упрощённое изображение Западом как приспешников режима, и более недавнее их упрощённое изображение как провокаторов, и давнее советское — также упрощённое — их представление как героев. Суть этого исследования отражает сказанная более двадцати лет назад Стивеном Коэном фраза: «Как администраторов и политиков их чаще всего отождествляли с генеральным секретарём. Однако большинство из них было не его безмозглыми политическими креатурами, а самостоятельными, независимо мыслившими лидерами»[55].

Эти люди не называли себя «провинциальными комитетчиками». Этот термин был пущен в обращение в данном исследовании, так как он включает в себя две характерные особенности этой группы. Во-первых, до вступления в партию, в годы подпольной деятельности, во время Гражданской войны и на государственной службе эти люди оставались региональными «игроками». В конце 1920-х — начале 1930-х годов они выделились в новой государственной элите как подгруппа, расположенная на верхнем уровне региональной администрации. В это время они служили промежуточным звеном между государственным центром и сельской провинцией. Во-вторых, эта когорта выделилась из значительно более многочисленной дореволюционной группы членов подпольных партийных комитетов, или комитетчиков. Их социальный и политический опыт отличался и от опыта старшего поколения основателей партии, и от опыта более молодого послереволюционного поколения. Это отличие стало одной из устойчивых черт самосознания членов этой когорты.