На протяжении более чем шести десятилетий тема отношений между центром и регионами привлекала внимание ведущих специалистов по СССР. Они вели активную полемику об источниках и динамике власти в советском государстве. Эта литература была основана на четырёх подходах: (1) концепции общественных сил, (2) одностороннем организационном, (3) неэффективном организационном, (4) принципе «покровитель — подопечный». Отношения между центром и регионами впервые проанализировал Лев Троцкий в 1930-е годы в рамках более широких усилий с целью объяснения в русле марксистской теории его собственного политического поражения, возвышения Сталина и последующей эволюции советского социализма. По хорошо известному мнению Троцкого, Сталин был вознесён на вершины власти на гребне термидорианской волны бюрократизации большевистской партии после Гражданской войны[66]. Согласно этой позиции, в основе которой лежит тезис «аппарат как общественная сила», распределение власти между центром и регионами шло снизу вверх, и поэтому государственная политика отражала интересы бюрократической элиты. Независимость Сталина от элиты минимизировалась, и его победа, в результате которой он стал руководителем партии, воспринималась как просто исторический анекдот[67]. Троцкий описывал региональное руководство как воплощение бюрократического перерождения членов некогда революционной большевистской партии в слой мелкобуржуазных служащих[68].

Далее, в 1950-е и 1960-е годы, западные учёные развили всеобъемлющую концепцию тоталитаризма как основы для понимания советского опыта. Сторонники этой теории утверждали, что тоталитарная модель государства, в противовес тезису Троцкого, отражала движение сверху вниз в отношениях между центром и регионами, подобно структуре руководства официальной организацией. На вершине этой структуры находился генеральный секретарь партии Иосиф Сталин, который к середине 1920-х годов, как утверждалось, жёстко контролировал организационные рычаги власти. Сторонники этого подхода считали, что региональные руководители не были независимыми. Они сбрасывались со счетов как угодливые приближённые, преданно исполняющие приказы вышестоящих начальников. На протяжении примерно двух десятилетий «односторонний организационный» подход, основанный на концепции тоталитаризма, доминировал в исследованиях, посвящённых СССР[69].

Несмотря на противоположные посылки, концепция «общественных сил» и «односторонний организационный» подход подвергались аналогичной критике. Во-первых, оба подхода предполагали одностороннее движение власти — движение общественных сил снизу вверх или движение бюрократических сил сверху вниз. Они отвергали идею интерактивной динамики в отношениях между руководителями из центра и регионов. Троцкий утверждал, что «сталинизм был прежде всего автоматической работой обезличенного аппарата на исходе революции»[70]. Тем временем, Роберт Дэниелс подчёркивал, что отношения между центральным и региональным руководством не определялись «магией личных политических взглядов», а были основаны на «организации и манипулировании ею» и таким образом «обезличены»[71]. Во-вторых, на основе этих подходов преуменьшалась роль региональных руководителей, и их изображали как одномерных персонажей. Троцкий называл провинциальных руководителей малодушными карьеристами[72]. Сторонники «одностороннего организационного» подхода были не менее ироничны и использовали такие определения, как «верные приспешники Сталина» и «ничтожные людишки, выращенные Сталиным»[73]. В-третьих, на основе обоих подходов недооценивалась тяга к соперничающим центрам власти внутри институционных структур государства. В то время как Троцкий описывал всепроникающую общественную силу, наводняющую государство «мелкобуржуазными» элементами, приверженцы теории тоталитаризма подчёркивали монолитность партии-государства.

Однако в результате эмпирических исследований появилось более сложное представление об отношениях между центром и регионами. Эти исследования показали слабость подхода на основе концепции «общественных сил» и «одностороннего организационного» подхода. В результате в западной литературе сложился менее ригидный вариант организационного подхода. Соответственно, отношения между центром и регионами в принципе считались встроенными в организационно-командную структуру, однако на практике эта структура часто давала сбой, и это показывало, что центр далеко не всесилен. Самым ранним и, тем не менее, выдающимся примером такого «неэффективного организационного» подхода было исследование ситуации в Смоленской области Мерла Файнсода. Файнсод работал на основе модели тоталитаризма, однако он воспринимал её скорее как абстракцию, нежели как фактическое положение дел. Он характеризовал систему подчинения регионов центру как «ненадёжный механизм», предоставляющий региональным руководителям ограниченные возможности для самостоятельных действий[74].

Заметный вкладом в изучение советского государства являются несколько работ сторонников «неэффективного организационного» подхода. Хотя Джерри Хоф описывал более поздний период, его исследование, посвящённое провинциальным партийным руководителям и руководителям промышленности, отражало детализированное переосмысление концепции движения власти между центром и регионами, демонстрирующее, как из-за бюрократических недостатков региональные руководители получают даже более широкую автономию, чем предполагал Файнсод[75]. Дж. Арч Гетти продолжил дискуссию, переоценив бюрократические истоки больших чисток 1930-х годов. Хотя Гетти отверг посылки теории тоталитаризма, описание им «беспорядочной организации», в котором особое внимание уделялось покровителям, личным владениям и мелким привилегиям, соответствовало «неэффективному организационному» подходу[76]. Последующие эмпирические исследования подтвердили, что бюрократическая неэффективная работа, неформальное сотрудничество и внутригосударственные конфликты были нормой, а не исключением в отношениях между центром и регионами[77]. К 1980-м годам «неэффективный организационный» подход стал в советологии основной моделью, характеризующей отношения между центром и регионами.

В западной литературе появилась ещё одна точка зрения, сторонники которой стремились объяснить отношения между центром и регионами, сосредотачивая внимание на личностных, а не организационных структурах. Отношения между патроном и подопечным характеризовали движение власти между центром и регионами в обе стороны. Региональные руководители изображались как независимые политики, участвующие в процессе приобретения и использования ресурсов вне контроля центра. Подход на основе отношений «покровитель — подопечный» был впервые предложен Т.X. Ригби в основополагающей статье, объясняющей приход к власти Сталина и последующую эволюцию политики советского руководства[78]. Ригби отмечал, что в начале 1920-х годов в региональной администрации доминировали связанные личными отношениями неформальные группировки, центрами которых, в конечном счёте, становились сильные в организационном отношении партийные секретари, выступавшие в роли покровителей. Когда Сталин вошёл в аппарат Секретариата ЦК, он сумел использовать эти группировки выгодным для себя образом, взяв на себя роль сверхпокровителя. Основываясь на работе Ригби, Грэм Гилл попытался объяснить не только возвышение Сталина, но и самую суть сталинского государства с точки зрения постоянного конфликта между личностными и институционными структурами[79]. Он развил концепцию «патримониального институционализма», чтобы показать, как именно системы покровительства, а не бюрократические системы, соединяли центр с регионами в период после окончания Гражданской войны. Последующим усилиям центра с целью создать надёжную официальную организационную структуру, отмечал он, препятствовали имевшие всепроникающий характер неформальные связи по принципу «покровитель — подопечный», существовавшие во всех региональных аппаратах.