Но почему руководителям провинциальных партийных комитетов не удалось изменить ограничения на власть? И, что ещё важнее, почему они оказались не способны скоординировать защиту от центра во время чисток? Когда в первой половине 1930-х годов существовали ограничения на власть, провинциальные партийные руководители были способны сотрудничать. На совещании партии в январе 1933 года эти руководители из различных регионов, представлявшие различные системы, выступили единым фронтом против позиции центра в отношении кризиса с поставками зерна 1932 года. В результате они добились от центра некоторых политических уступок. И на съезде партии в феврале 1934 года небольшая группа региональных руководителей объединила усилия и организовала заговор против Сталина. Но хотя провинциальные партийные руководители победили в нескольких политических противоборствах, они не смогли организовать такое сотрудничество, которое позволило бы сместить лидера партии.

Во второй половине 1930-х годов, когда неформальные ограничения на власть были устранены, оказалось, что руководители провинциальных партийных комитетов вообще больше не способны к сотрудничеству. На пленуме партии в феврале-марте 1937 года центральное руководство фактически натравило региональных руководителей друг на друга. Руководителей провинциальных партийных комитетов удерживали от совместных действий собственные формальные и неформальные расколы. Как региональные руководители они постоянно соперничали друг с другом из-за распределения ресурсов государства. Как члены систем личных взаимоотношений они принадлежали к разным неформальным социальным группировкам, поощрявшим курс на замкнутость. Соперничество между системами личных взаимоотношений усиливало официальную административно-территориальную систему, создавая серьёзнейший раскол. Основанная на межличностных отношениях структура региональной администрации создавала условия, которые не способствовали межрегиональному взаимодействию и сотрудничеству между системами личных взаимоотношений. В конечном счёте центру без труда удалось разобщить и победить провинциальных партийных руководителей.

И наконец вернёмся к более конкретному вопросу, поставленному выше: почему Варейкис сел в поезд, который вёз его навстречу гибели? Гибель руководителей провинциальных партийных комитетов можно также объяснить ограниченностью их элитного самосознания, которое было полностью сформировано их служением большевизму. Поэтому, когда лидер партии ополчился против них, они были не способны действовать за пределами этой идеологии, даже во имя спасения собственной жизни. Дело Левона Мирзояна, партийного руководителя Республики Казахстан, может служить иллюстрацией. Мирзоян был членом системы личных взаимоотношений Закавказья, близким другом Кирова и Орджоникидзе и ветераном важнейших сражений за Баку и Астрахань во время Гражданской войны. В мае 1938 года, незадолго до казни, Мирзоян, как сообщают, сказал: «Я двадцать два года верно служил партии и народу. Я никогда не предавал интересы партии. Клянусь моим последним дыханием, жизнью моих детей, что я никогда не был врагом партии и народа»[610]. Последнее заявление Мирзояна было, конечно, сделано под сильнейшим давлением, но оно показывает убеждённость этих людей, что сообщение об их служении партии может облегчить их участь. В конечном счёте руководители провинциальных партийных комитетов, которые стали жертвами сталинского террора, всё ещё держались за свою репутацию людей, верно служивших партии, в чём уже не было смысла.

После того как центр изменил ограничения на власть, он смог использовать против региональных руководителей официальные ресурсы власти. В результате были эффективно нейтрализованы структура деятельности и самосознание провинциальных партийных руководителей как неформальные ресурсы власти. Их гибель ознаменовала конец одного из самых драматичных эпизодов в характерной для всей российской истории борьбе между правителем и элитой.

Западные учёные долгое время считали Советскую Россию сильным государством. Предполагалось, что основным источником её силы является официальная структура партии большевиков — «организационное оружие», созданное Лениным в революционной борьбе за свержение старого режима России. Последующий распад советского государства обнажил концептуальную ограниченность этой общепринятой и долгое время распространённой точки зрения. В настоящем исследовании мы предложили изменить концепцию советского государства, сделав акцент на неформальных источниках власти — системах личных взаимоотношений и самосознании элиты. В этой, завершающей, главе говорится о том, что выводы данного исследования дают возможность ответить на три вопроса, которыми задаются исследователи истории Советской России и сравнительной теории государства: (1) вносит ли воссоздание систем личных взаимоотношений и выявление источников статуса большевистской элиты что-либо новое в понимание процесса государственного строительства в послереволюционной Советской России? (2) позволяет ли эта переоценка процесса государственного строительства понять причины последующего распада советского государства? и (3) даёт ли эта переоценка что-либо новое с точки зрения предпринимаемых в последнее время усилий теоретиков-компаративистов объяснить итоги государственного строительства?

В этой книге внимание было прежде всего уделено неформальным ресурсам власти внутригосударственной элиты, руководителей провинциальных партийных комитетов. В исследовании показано также, как эти неформальные ресурсы власти использовались для содействия созданию потенциала государства для территориального управления в послереволюционный период. И, наконец оно даёт представление о внутригосударственном конфликте с элитой, результат которого определил конкретный вид авторитаризма в послереволюционном государстве. Сначала мы представляем резюме эмпирических выводов и их аналитического значения.

Данное исследование представляет собой первое изучение первого поколения региональных руководителей нового государства. Руководители провинциальных партийных комитетов играли роль боевых генералов в кампании нового государства по созданию административно-командной системы на периферии Советской России. Тем не менее, несмотря на эту важную роль данной группы, ей не уделялось внимания в западных исследованиях, посвящённых СССР.

Было выявлено, что руководители провинциальных партийных комитетов не только занимали официальные посты, обеспечивавшие власть в новом государстве, но также были членами неформальных систем личных взаимоотношений. Эти системы сложились в дореволюционном подполье и сплотились во время Гражданской войны. Системы личных взаимоотношений сформировались в районах главных фронтов Гражданской войны вокруг политических комиссаров и членов Революционных военных советов. Эти системы, возникшие во время Гражданской войны и состоявшие из бойцов-организаторов, представляли собой своего рода большевистскую дружину. Большевистская дружина в некоторых отношениях напоминала дружины Московской Руси, состоявшие из солдат-приближённых, объединённых личной верностью князю-воину. После Гражданской войны, когда официальные внутренние структуры нового государства были ещё слабо определены, большевистская дружина стала главной политической силой в региональной администрации. Влиятельные покровители в центре позволяли этим конкретным системам получать доступ к скудным организационным и материальным ресурсам. Таким образом, они в конечном счёте отстраняли от власти или поглощали соперничающие с ними системы. Возвышение провинциальных комитетчиков на позиции регионального руководства в новом государстве происходило на основе систем личных взаимоотношений. В данном исследовании было показано, что система Закавказья была особенно широко представлена среди провинциальных партийных руководителей.