В анкетах руководители провинциальных партийных комитетов не только отрицательно отвечали на конкретный вопрос, были ли они в «эмиграции», некоторые писали «нет» заглавными буквами и затем ещё подчёркивали это слово для большего эффекта[120]. Такое значение имел этот показатель деятельности в партии, отличавший их от членов партии — интеллигентов. Хотя, например, Роберт Эйхе в дореволюционный период провёл несколько лет в эмиграции, он поспешил отметить, что после прибытия в Англию в скором времени уехал из Лондона на угольные шахты в Глазго[121].
Руководителей провинциальных партийных комитетов, как правило, не было в Петрограде в феврале 1917 года, они также не играли важной роли в Октябрьской революции. Однако они занимали руководящие посты в революционных военных советах, укреплявших советскую власть на периферии во время Гражданской войны. В начале 1920-х годов они стали заниматься региональной административной работой, создавая местные сети партийных учреждений. В первой половине этого десятилетия они, как правило, по четыре-пять раз переезжали из одного региона в другой на периферии. Например, Варейкис с 1922 по 1930 годы был на административной работе в Баку, Киеве, Средней Азии, Саратове и Центрально-Черноземной области; аналогичным образом Криницкий в тот же период находился на административной работе в Саратове, Омске, Донбассе, Белоруссии и на Кавказе[122]. Новые места работы обычно означали повышение. Большинство руководителей провинциальных партийных комитетов уже имело опыт работы, иногда большой, в тех регионах, куда они в конечном счёте были назначены руководителями в 1930-е годы.
Карьеры деятелей из списка, приведённого в таблице, включали краткое пребывание в должностях в центральных административных органах партии в Москве. Назначение в центральные органы должно было стать для них проверкой и подготовить их к роли потенциальных региональных руководителей. В письме Молотову, написанном в 1925 году, Сталин дал оценку кандидатурам нескольких региональных руководителей для выдвижения в центральное Кадровое управление партии. «Надо подумать об орграспреде, — писал Сталин. — Гей, кажется, не подойдёт. Молод, мало известен, стаж небольшой, не будет авторитетным. Так говорят все, кого ни спрашиваешь. Не подойдёт и Криницкий, или — вернее — он ещё меньше подойдёт, чем Гей (по тем же причинам). Не пора ли взять Косиора, а Гея направить в Сибирь?»[123] На самом деле Гей был повышен в этот раз и был впоследствии назначен руководителем Белоруссии. Косиор на следующий год был назначен в Организационно-распределительный отдел ЦК, после чего стал руководителем Украины.
К концу 1920-х годов провинциальные комитетчики, занимавшие ранее посты в местной администрации, стали руководителями региональных партийных органов. Именно в это время большинство из них стало членами Центрального Комитета партии, что было официальным свидетельством их элитного статуса. К тому моменту, когда они стали провинциальными руководителями, они в большей степени сложились и профессионально, и социально. В анкетах они называли себя просто «партийными работниками», скромно описывая посты, занимая которые, они являлись руководителями регионов, больших по размеру, чем большинство европейских государств. По существу, руководители провинциальных партийных комитетов были советским вариантом губернаторов, или «глав губерний» царского режима. При старом режиме губернаторы выступали в роли наместников царя, то есть лично олицетворяли автократию в регионах[124]. При новом советском режиме руководители провинциальных партийных комитетов обладали такой же чрезвычайной и персонифицированной властью, выступая как олицетворение власти Центрального Комитета партии.
Глава 3. Реконструкция самосознания элиты: представления о себе, о своей деятельности и о государстве
В этой главе предпринята попытка воссоздать самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты. В ней описаны их общие представления о самих себе, о своей деятельности и о государстве, изложенные руководителями провинциальных партийных комитетов в момент их назначения на посты региональных руководителей. Если использовать выражение Леопольда Хаймсона, я стремлюсь показать, «какими они были, чтобы определить, как они должны были чувствовать, думать и, в конечном счёте, действовать»[125]. Самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты отражало культуру ценностей нового радикального социалистического режима России. Личные черты и опыт, отражавшиеся в этом самосознании, показывают источники статуса элиты в новом государстве. На основе принадлежности к этой внутрипартийной статус-группе руководители провинциальных партийных комитетов будут претендовать на особые привилегии и полномочия, предоставляемые государством.
В послереволюционный период источники элитарного статуса, существовавшие в России при старом режиме, были дискредитированы. Благородное происхождение, родословная, пост в государственном аппарате и роскошный образ жизни больше не были показателями статуса элиты[126]. Людей, которые ассоциировались со всем этим, иногда называли классовыми врагами, и им грозили жестокие репрессии. Официальные административные структуры царского режима были выведены из строя, а официально отражавший структуру элиты табель о рангах был дискредитирован. Статус элиты также не предоставлялся на основе личных характеристик, таких как национальность, богатство и личные достоинства, как это было характерно для других государств в XX веке[127].
В то время появились системы личных взаимоотношений бойцов-организаторов времён Гражданской войны, большевистских дружин, заполнившие эту пустоту. Описание Робертом Крамми русских боярских дружин как «военной элиты, помогавшей князю править своим княжеством», точно передавало представление о себе членов большевистской дружины[128]. Их притязания на статус элиты были основаны на их заслугах перед партией в период деятельности в подполье и во время Гражданской войны. Однако в отличие от существовавшей в России ранее боярской элиты, большевистская дружина не избегала государственной службы. Когда начало формироваться послереволюционное государство, её члены активно стремились к получению высоких административных постов. Во второй половине 1920-х и в 1930-е годы они также претендовали на статус элиты благодаря своей роли государственных действующих лиц и вкладу в государственное строительство. Те, кто были членами дружин во время Гражданской войны, теперь называли себя экономическими руководителями и техническими экспертами, поскольку в то время осуществлялась возглавленная государством промышленная революция.
Эта глава состоит из трёх разделов, повествующих о представлениях этих людей о себе, о своей деятельности и о государстве, которые были основными компонентами самосознания руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты. Во-первых, в этой главе описаны личные черты и жизненный опыт в молодые годы, которые ценил радикальный социалистический режим. Руководители провинциальных партийных комитетов стремились представить себя как людей, добившихся успеха собственными силами, находчивых и жизнестойких, которые преодолели классовые барьеры. Во-вторых, они превозносили своё участие в боевых действиях и гордились боевыми шрамами, полученными во время Гражданской войны. Их восприятие самих себя как особой статус-группы в элите послереволюционного государства было основано главным образом на их деятельности в период Гражданской войны. В-третьих, после того как руководители провинциальных партийных комитетов заняли посты, официально обеспечивающие власть в региональной администрации, они стремились создать представление о себе как о государственной элите, подкреплённое атрибутами власти и привилегиями.
Коллективный портрет руководителей провинциальных партийных комитетов, нарисованный в этой главе, основан главным образом на автобиографиях и анкетах, найденных в архиве Общества старых большевиков[129]. Однако важно вновь подчеркнуть, что автор настоящего исследования не стремился обеспечить историческую достоверность этого портрета. Конечно же, эти личные воспоминания избирательны, для них характерны приукрашивание и даже явная фальсификация. И причина этого та же, по которой эти документы так важны. Они дают представление о формировании самосознания элиты, которое, в свою очередь, имело значение в послереволюционной политической жизни.
