Эта деятельность в юные годы готовила будущих руководителей провинциальных партийных комитетов к работе в большевистском подполье. Инициативность, талант организатора, и что самое важное, умение преодолевать трудности были необходимыми чертами характера для длительной нелегальной работы в комитетах. С жизнью в подполье были связаны новые трудности и опасности. Располагая скудными ресурсами и действуя почти без руководства, работники подполья отвечали за сохранение организационной базы действий, распространение политической литературы и агитацию среди заводских рабочих. Существовала постоянная угроза проникновения в их ряды информаторов полиции. Разоблачение обычно означало арест, тюрьму и ссылку. Постоянными задачами было обеспечивать продолжение нелегальной деятельности комитетов и на один шаг опережать полицию.

В дореволюционный период для членов партии, полностью посвятивших себя революционной работе, существовали три варианта: эмиграция, легальная деятельность и нелегальная деятельность. Нелегальная деятельность, была, безусловно, самым трудным и наименее благодарным делом. В своих автобиографиях руководители провинциальных партийных комитетов, как правило, подчёркивают, что среди членов партии именно они добровольно подвергали себя опасностям и лишениям подпольной работы, чтобы укрепить позиции партии среди российского пролетариата. Работа в подполье стала для них важным опытом, для которого главными были идеи жертвенности и служения. Это отличало их от эмигрантов и членов партии, занимавшихся легальной деятельностью. Говоря об этой особой роли, Роберт Эйхе отмечал: «В нелегальном рабочем движении я участвовал гораздо меньше, ибо у нас считалось невозможным сочетать активную работу в нелегальной организации и выдвижение в легальной жизни»[146].

Хороший пример того, что деятельность в подполье в период после 1905 года стала одним из главных моментов для тех, кто занимался этой работой, приводится в мемуарах А. Аросева, товарища Вячеслава Молотова по подполью. «Люди старшего поколения, — писал он, — разочаровывались и уходили. Однако на их место пришли новые работники. Их было немного, но по энтузиазму, по стойкости в последующей борьбе они оказались гораздо сильнее многих, кто пришёл в революцию в её романтический период, в 1904–1905 годы, когда её звезда восходила, а не закатывалась»[147].

В своих воспоминаниях о жизни в подполье руководители провинциальных партийных комитетов особенно подчёркивали свою способность выдерживать преследования полиции царского режима и справляться с этой ситуацией. Сроки пребывания в тюрьмах или ссылке, а также число арестов были символами статуса для этой группы[148]. Преследования полиции служили для руководителей провинциальных партийных комитетов своего рода «паролем». В личных анкетах Общества старых большевиков содержался вопрос, были ли претендующие на членство в нём «репрессированы» полицией царского режима. «Конечно!» — написал Эйхе, который указал, что провёл в ссылке два года и восемь месяцев[149]. Кубяк с гордостью сообщил, что «был лишён права жить в пятидесяти семи городах в наказание за организацию забастовок»[150]. Подпольная деятельность Филиппа Голощёкина с этой точки зрения была ещё более впечатляющей, хотя едва ли могла рассматриваться как исключение: в 1905 году он работал в Санкт-Петербурге как «профессиональный революционер»; в 1906 году был арестован и приговорён к двум с половиной годам тюрьмы; в 1907 году был освобождён из тюрьмы и вернулся к подпольной работе; был арестован и приговорён к полутора годам тюрьмы; в 1908 году был освобождён из тюрьмы; в 1909 году работал в подпольных комитетах в Риге и Москве, был арестован и сослан в Нарым; в 1910 году бежал из ссылки и вернулся на работу в московское подполье; 1912 году был арестован, выслан в Тобольск, бежал из Тобольска, вернулся в Санкт-Петербург; в 1913 году работал в подполье на Урале, был арестован и выслан в Туруханский край, где находился до Февральской революции[151]. Варейкису за время его недолгого пребывания в подполье удалось избежать арестов, тюрьмы и ссылки; тем не менее, он счёл необходимым написать в своей анкете «только репрессирован»[152].

Тяготы жизни в подполье описывались как опыт, формирующий характер, на основе которого складывалось представление провинциальных комитетчиков о себе. У провинциальных комитетчиков, подвергавшихся преследованиям со стороны тайной полиции царской России, развивались внутренняя сила и решительность. Говоря об этих качествах Серго Орджоникидзе, Анастас Микоян отметил, что «из пятнадцати лет подпольной работы восемь Серго провёл в тюрьмах, на каторге и в ссылке. Тюрьмы Тифлиса, Сухума и Баку, Шлиссельбургская крепость и ссылка в Сибирь и Якутск не сломили железную натуру Серго, а стали университетами, где он учился борьбе, где укреплялись его идеологические убеждения»[153].

Накануне 1917 года провинциальные комитетчики были, по их собственному описанию, людьми, добивавшимися успеха собственными силами, людьми действия и прирождёнными лидерами. Однако подлинной проверкой правильности такого представления о себе станут основные события в ходе борьбы большевиков за захват и укрепление власти в период с 1917 по 1921 годы.

Революционная борьба в период между 1917 и 1921 годами была одним из основных элементов самосознания элиты руководителей провинциальных партийных комитетов. В большей степени, чем другой опыт, служение партии во время гражданской войны являлось основой для их притязаний на статус элиты. Гражданская война стала «театром» для провинциальных комитетчиков, которые играли роль героев войны. На протяжении 1920-х и начала 1930-х годов это представление о Гражданской войне было воссоздано, растиражировано и прославлялось официальными мифотворцами нового советского государства.

Мало кто из руководителей провинциальных партийных комитетов реально участвовал в событиях в Петрограде в 1917 году. Они оставались преимущественно в провинции. Станислав Косиор был исключением, так как он непосредственно участвовал в Октябрьской революции. После Февральской революции Косиор приехал в Петроград из трёхлетней ссылки в Иркутске[154]. В апреле 1917 года он участвовал в исторических встречах, на которых Ленин повернул большевиков на более радикальный исторический путь. Впоследствии Косиор так вспоминал эти события: «Для нас, рядовых и к тому же ещё молодых по возрасту участников апрельской конференции, было величайшим умственным наслаждением слушать Ленина. Большинство из нас впервые присутствовало на таком большом ответственном партийном собрании… Апрельская конференция превратилась для нас в ценнейшую школу. В этой школе с каждым днём мы росли политически, учились большевистскому искусству»[155]. Косиору была поручена организационная партийная работа в районе Нарва-Петергоф. Он вёл политическую агитацию среди рабочих крупных промышленных предприятий, включая Путиловский завод и «Треугольник». В октябре 1917 года он работал в Петроградском военно-революционном комитете, который организовал восстание большевиков. Во время Гражданской войны Косиор был одним из руководителей партизанского движения, которое в конечном счёте упрочило советскую власть на Украине.

Участие в боевых действиях на различных фронтах Гражданской войны предоставляло руководителям провинциальных партийных комитетов широкие возможности для совершения революционных подвигов. Хотя вооружённое сопротивление Октябрьскому перевороту было неизбежно, военные действия начались с неожиданной стороны. Поздней весной 1918 года чехословацкий легион, эвакуировавшийся с германского фронта по Транссибирской железной дороге, вступил в бой с отрядом Красной армии и захватил основные железнодорожные и телеграфные линии, связывающие европейскую часть России с её обширными восточными окраинами. Противники большевиков быстро создали политико-военную базу в районе Средней Волги, менее чем в 800 километрах к востоку от Москвы. Новый режим не был готов к такому испытанию. Предпринимавшиеся им отчаянные попытки удержать этот регион потерпели провал. Прошло около четырёх месяцев прежде чем большевики сумели перегруппировать свои силы и вновь овладеть стратегически важным районом Средней Волги.