Из членов умеренного блока Валериан Куйбышев, был, по-видимому, менее восприимчив к просьбам бывших членов систем личных взаимоотношений, чем Орджоникидзе и Киров. Например, Иосиф Варейкис, добивался уменьшения квоты на поставки зерна его районом из-за неблагоприятных погодных условий[299]. Куйбышев, однако, отказался поддержать Варейкиса в этом случае, заявив, что квота должна быть соблюдена, чтобы «накормить рабочих»[300]. Однако, хотя Варейкису не удалась эта конкретная попытка добиться уменьшения квоты на поставки, Куйбышев лишь незадолго до этого возглавил специальный комитет, который фактически уменьшил плановые задания центра по поставкам зерна для нескольких региональных руководителей, включая Варейкиса и Хатаевича, двух бывших членов системы Куйбышева на Средней Волге[301]. Хироаки Куромия нашёл свидетельства того, что Куйбышев выступал за уменьшение плановых заданий в первых планах индустриализации, потребовав, в частности, при изучении первого пятилетнего плана уменьшения нескольких плановых заданий по экономическому росту[302].

Помимо помощи при решении экономических проблем, Орджоникидзе и Киров действовали как покровители из центра, защищая своих подопечных в регионах, когда те впадали в немилость у центра. В начале и середине 1930 годов Орджоникидзе и Киров постоянно вмешивались, чтобы защитить членов системы личных взаимоотношений Закавказья, особенно Амаяка Назаретяна и Мамию Орахелашвили, вызвавших гнев центра, в частности, тем, что без энтузиазма относились к коллективизации[303]. В другом случае Орджоникидзе отказался передать Сталину письмо, написанное Ломинадзе, объяснив, что он «дал слово» Ломинадзе. В раздражении Сталин заявил, что Орджоникидзе действует, «как феодал, даже как князь» в делах, касающихся его подопечных (по системе личных взаимоотношений)[304]. Позднее, в тридцатые годы, Орджоникидзе выступил как один из главных защитников элиты руководителей промышленности — «красных директоров» от более радикальных лидеров из центра[305]. Однако продолжалось всё это недолго. К началу 1937 года Орджоникидзе, который стал членом Политбюро ЦК, не смог предотвратить аресты своих ближайших помощников, даже собственного брата.

В начале 1930 годов Киров протестовал против применения крайних мер наказания к товарищам по партии, которые выступали против использования силы при проведении коллективизации. Одна такая группа даже распространила заявление, в котором открыто выступила за отстранение Сталина от центрального руководства[306]. В своём выступлении перед членами партийной организации Ленинграда Киров подчеркнул, что участники этой оппозиционной группы не занимались контрреволюционной деятельностью, и поэтому наказание должно быть не более суровым, чем выговор или исключение из партии[307]. Лазарь Каганович, выступая перед членами Московской партийной организации, напротив, заявил, что, учитывая обострение классовой борьбы, эти случаи следует рассматривать как уголовные преступления и принимать самые жёсткие меры. Каганович выступил против умеренной позиции Кирова, предупредив, что некоторые лидеры партии разработали теорию, предусматривающую более мягкую, более либеральную позицию, что только усиливает опасность поражения в этой борьбе[308].

Название «умеренный блок» будто бы подразумевает, что его члены действовали согласованно, однако это было не так. В частности, Куйбышев и Орджоникидзе являлись ведущими членами противостоявших друг другу систем личных взаимоотношений. И тот, и другой прошли путь от региональной администрации до центрального аппарата контроля и в конце концов — руководства промышленностью. При сталинском «дворе» они чаще действовали как соперничающие покровители региональных руководителей, нежели как политические партнёры. Они соперничали в борьбе за влияние на экономическую политику и покровительство над новой промышленной административной элитой[309]. В то же время отношения между Куйбышевым и Кировым были в гораздо большей степени основаны на сотрудничестве. В годы Гражданской войны они вместе работали в Реввоенсовете, организовавшем имевшее стратегическое значение взятие Астрахани, что открыло коридор, по которому Красная армия вступила в Закавказье[310]. Впоследствии Куйбышев публично поддержал назначение Кирова на пост руководителя партийной организации Ленинграда, а также в центральное руководство[311]. Что, возможно, ещё важнее, официальный пост Кирова, в отличие от поста Орджоникидзе, никогда не создавал прямого соперничества между ним и Куйбышевым. Из изучения личной переписки следует, что Киров и Куйбышев поддерживали хорошие рабочие отношения, иногда просили друг у друга помощи и регулярно обменивались информацией по политическим вопросам[312].

Отношения между Кировым и Орджоникидзе были особенно близкими. Они являлись ведущими членами региональной системы Закавказья. Под их руководством проходило завоевание Закавказья. Во время наступления Красной армии на бывшую тогда независимой Грузию Киров направил Орджоникидзе послание, в котором, в частности, говорилось: «Помолимся, Серго, чтобы мы довели дело до конца и не проиграли сейчас. Но мы не можем терять ни минуты. От Заромага до границы мы будем идти день и ночь. Мы будем сражаться изо всех сил, пока не возьмём Тифлис»[313]. Крепкая дружба, связывавшая Орджоникидзе и Кирова, зародилась в этих боях. По окончании Гражданской войны они продолжали тесно сотрудничать, проработав ещё пять лет в качестве региональных руководителей в Закавказье. После назначения на более высокие посты — соответственно в Москве и Ленинграде — они продолжали поддерживать тесные личные отношения. Они вместе отдыхали, Киров, приезжая в Москву, всегда останавливался у Орджоникидзе, и у них кабинетах были подписанные фотографии друг друга[314].

Хотя Кирова и Орджоникидзе нельзя назвать членами блока умеренных, они тем не менее временами занимали умеренные позиции в Политбюро ЦК. Личная переписка конца 1920 — начала 1930 годов показала, что они часто координировали свои позиции по кадровым и политическим вопросам[315]. Как пишет в своих мемуарах Анастас Микоян, Киров сказал ему, что они с Орджоникидзе фактически играли сдерживающую роль в процессе разработки политики центром[316]. Руководителям провинциальных партийных комитетов присутствие в Политбюро ЦК Орджоникидзе и Кирова обеспечивало косвенный доступ к высшему в государстве органу по разработке политики и давало возможность неформальными средствами контролировать официальную власть центра.

Ещё одним видом переплетения неформальных и формальных структур в новом государстве было то, что связи на основе систем личных взаимоотношений распространялись независимо от границ организаций. Официальная структура нового государства состояла из параллельных вертикальных бюрократических аппаратов. Большевики позаимствовали эту организационную схему у своего предшественника — царского режима. Это была система, форма которой отражала, с одной стороны, стремление сконцентрировать полномочия на принятие решений в центре, а с другой — потребности управления многонациональными и сельскими территориями, находящимися в одиннадцати временных зонах. Государственный центр создал эту схему, чтобы получить доступ к альтернативным каналам информации и связи снизу, и она должна была служить механизмом контроля и реализации для государственных должностных лиц более низкого уровня[317].