С 1980-х годов подход на основе принципа «покровитель — подопечный» постепенно получил большее признание как альтернатива «неэффективному организационному» подходу. Подходы по принципу «покровитель — подопечный» и «неэффективный организационный», безусловно, не являются взаимоисключающими. В действительности работы Хофа и Гилла вполне можно отнести к категории смешанных моделей, в которых сочетаются аспекты обоих подходов. В обоих признаётся движение власти в обе стороны, внутригосударственный конфликт и независимость региональных руководителей. Однако эти авторы расходились во мнениях относительно главного источника этих явлений. Сторонники «неэффективного организационного» подхода видели его в ограниченности официальных организационных структур. Сторонники подхода на основе принципа «покровитель — подопечный», напротив, — в живучести неформальных социальных структур. Я сформулирую это различие в виде вопроса: была ли основа независимости региональных руководителей побочным следствием бюрократических недостатков центра или она была свойственна системе личностных отношений региональных руководителей?

Подход на основе принципа «покровитель — подопечный» служит отправным пунктом для предпринимаемых в последнее время попыток понять, как в социалистических государствах неформальные социальные структуры переплетаются с официальными организационными структурами и перестраивают их[80]. В рамках этих усилий настоящее исследование, основываясь на выводах Ригби и Гилла, развивает их теорию, способствуя альтернативному объяснению послереволюционного государственного строительства.

В своём анализе систем покровительства, объясняющем победу Сталина в борьбе за руководство в 1920-е годы, Ригби осветил неформальную сторону власти в новом государстве и интерактивную динамику в отношениях между центром и регионами. Однако менее успешным представляется объяснение, почему в 1930-е годы главный покровитель в центре уничтожил в конечном счёте своих подопечных в провинции. Вернувшись к этой теме в написанной позже статье, Ригби подчеркнул, что вероятность стать жертвами чисток была гораздо меньше для тех, кто был ближе всех к Сталину[81]. Однако в своём ответе на критику Ригби уклонился от объяснения того, кто такие эти подопечные. Региональные руководители, которые были явно названы подопечными в первой статье, больше не считались таковыми в этом ответе. Работа Гилла убедительно продемонстрировала, как системы «покровитель — подопечный» заменяли официальную организацию в региональной администрации в 1920-е годы. Однако его вывод, что системы личных взаимоотношений в конечном счёте подорвали процесс государственного строительства, основан на узком взгляде на создание институтов. Неформальные и формальные структуры описаны как взаимоисключающие. Более того, в проделанном Гиллом анализе конфликта между центром и регионами исключены политическая ситуация и люди. Он сосредоточивает внимание на «внутренней сплочённости» политических институтов, однако игнорирует ожесточённую борьбу группировок за доступ к организационным ресурсам и контроль над ними[82].

В данном исследовании, автор которого стремится расширить объяснения, содержащиеся в литературе на основе концепции «покровитель — подопечный», есть три новации: (1) самосознание элиты как источник независимости региональных руководителей, (2) альтернативные виды систем личных взаимоотношений и (3) системы личных взаимоотношений как средство, способствующее реализации потенциала государства. Во-первых, в настоящем исследовании, как и в работах Ригби и Гилла, говорится, что системы личных взаимоотношений обеспечили региональным руководителям неформальный ресурс власти, независимый от центра. Далее утверждается, что региональные руководители имели общее элитарное самосознание, основанное на романтизированном представлении об их участии в основных противоборствах, которые привели большевиков к власти (см. главу 3). Это самосознание сформировалось независимо от государственных лидеров в центре и было основой представления региональных руководителей о себе как об отдельной статус-группе. Это элитарное самосознание влияло на представление региональных руководителей о своей официальной роли. Конфликт между центром и регионами в 1930-е годы был не просто попыткой уничтожить отношения «покровитель — подопечный», но и отражал борьбу за власть вокруг институализации статуса и ролей в новом государстве.

Во-вторых, Ригби и Гилл сосредоточили внимание на системах покровительства, однако это был не единственный вид взаимоотношений на основе систем, существовавших между региональными руководителями. Дэвид Ноук выявил два вида систем личных взаимоотношений: системы «доминирования», определяемые как иерархические отношения на основе взаимозависимости, и системы «влияния», определяемые как отношения равных без взаимных обязательств[83]. Системы доминирования всегда существовали в советском государстве, в отличие от систем влияния, которых раньше не было, по крайней мере, в той степени, в какой они существовали в 1930-е годы (см. главу 5). Региональные руководители входили не только в системы доминирования на основе принципа «покровитель — подопечный», но также и в системы влияния, пронизывавшие все официальные институционные структуры государства. В 1930-е годы государственные руководители в центре были больше заинтересованы в ликвидации конкретных систем влияния, существовавших в региональных администрациях, чем систем на основе принципа «покровитель — подопечный» в целом.

В-третьих, аргумент Гилла, что системы личных взаимоотношений препятствовали созданию институтов, основан на точке зрения, согласно которой эти структуры были взаимоисключающими[84]. Однако теоретики, занимавшиеся проблемой организаций, уже давно отмечали, что неформальные группы не обязательно сводят на нет возможности официальных организаций, напротив, в некоторых случаях они облегчают их реализацию[85]. Временами системы личных взаимоотношений в регионах действительно работали против интересов центра, но в другое время они помогали расширить его способность управлять (см. главу 4).

В годы непосредственно после Гражданской войны небольшая группа ранее безвестных партийных работников, руководители провинциальных партийных комитетов, стала первой когортой региональных руководителей нового государства. Эти провинциальные комитетчики были продуктом социальной и политической среды внутрипартийных систем личных взаимоотношений, базировавшихся в регионах. Внутрипартийные системы личных взаимоотношений первоначально сформировались в дореволюционном подполье и впоследствии продолжали существовать в послереволюционном государстве на основе сочетания обстоятельственных, психологических и аппаратных факторов[86].

Системы личных взаимоотношений возникли как стратегия выживания деятелей подполья в дореволюционный период, когда большевистская партия была нелегальной политической организацией. Партия работала тайно, через подпольные комитеты, имевшие типографии, распространявшие пропагандистские материалы, агитировавшие заводских рабочих и набиравшие новых членов[87]. Жизнь работавших в подполье членов комитетов, или комитетчиков, была окружена тайной. В подпольные комитеты проникали информаторы из полиции, собиравшие сведения о членах партии, об их окружении и об их деятельности. Царская полиция имела обширные досье на находившихся в подполье партийных работников. В полицейском досье на Валериана Куйбышева, охватывавшем один год его деятельности в Томске, было более трёхсот страниц. Оно содержало сведения о его не представлявших особой тайны адресах и партийных кличках, подробные описания его повседневной деятельности, сведения о его брате и круге друзей[88].