Местная полиция стремилась помешать подпольной деятельности партии, арестовывая и отправляя в ссылку ведущих членов комитетов. Частые аресты и ссылки внутри страны были обычным испытанием для подпольщиков[89]. Что касается Куйбышева, то полиция Томска, собрав достаточно доказательств, арестовала братьев Куйбышевых вместе с ещё тридцатью четырьмя подозреваемыми в нелегальной деятельности. Не все члены партии были готовы работать в подполье. Из-за постоянной угрозы разоблачения и наказания многие из них эмигрировали или начинали заниматься легальной политической деятельностью. Чтобы выжить, тем, кто выбрали нелегальную работу, необходимо было соблюдать строгий кодекс поведения. Анастас Микоян, ветеран Бакинского подполья, писал в своих мемуарах, что «условия подполья» требовали от людей «умения хранить тайну, надёжности и преданности делу»[90]. Подпольные комитеты были своего рода тайным обществом с паролями и партийными кличками. Микоян, например, рассказывал о своём товарище по подполью, Камо, который, надев форму офицера царской армии, пришёл в местный полицейский участок, чтобы узнать фамилии агентов-провокаторов, работавших в низовой организации местного комитета большевистской партии[91].
Чтобы избежать проникновения в свои ряды полицейских агентов, обмен информацией и выработка стратегии осуществлялись через личные контакты. Новые члены принимались в партию только по личной рекомендации давно работающего члена партии, выступавшего в роли посредника. Репутация этого посредника как заслуживающего доверия члена партии была одним из главных моментов. При такой системе приёма новых членов партии существовал дефицит доверия, но оно высоко ценилось. Доверие в данном случае возникало на основе системы, в которой посредник стремится заверить одного игрока в надёжности другого[92]. Такая система доверия, считают учёные, была одним из необходимых компонентов внутреннего функционирования нелегальных организаций — как политических, так и экономических[93]. Таким образом большевистское подполье создавало благоприятные условия для личных взаимоотношений на основе системы, центром которой были пользовавшиеся наибольшим доверием и уважением посредники. Однако противоположность доверию — недоверие. Условия подполья способствовали распространению подозрений и страха среди членов комитетов. Недоверие, в конечном счёте, оставило неизгладимый отпечаток на психологии подпольщиков. В более поздний период из-за недоверия не удавалось установить отношения прочного сотрудничества между членами различных систем личных взаимоотношений, даже в тех случаях, когда это было явно выгодно обеим сторонам.
С 1918 по 1921 годы на значительной части российской территории власть оказывалась в руках царских генералов, казаков и иностранных интервентов[94]. Лучше оснащённые и обученные армии изгоняли недавно пришедшие к власти советские правительства на Урале, на Волге, по всей Сибири и на Северном Кавказе. В разгар Гражданской войны стремившаяся к реставрации царского режима Белая армия заняла почти всю российскую провинцию, в какой-то момент захватив даже Орёл, расположенный всего в 320 километрах южнее Москвы. В районах с нерусским населением Гражданская война способствовала появлению националистов-сепаратистов и националистов-социалистов; и те, и другие претендовали на политическую власть и стремились вынудить большевиков вновь уйти в подполье. В этих условиях связи по подполью, существовавшие между большевиками на периферии в дореволюционный период, стали стержнем, вокруг которого формировались более сплочённые и разветвлённые системы личных взаимоотношений в районах фронтов.
В ходе Гражданской войны большевистскому центру для того, чтобы восстановить свою власть в провинции и на окраинах России, надо было успешно решить ряд военных и организационных задач. Прежде всего режиму надо было собрать и оснастить региональные вооружённые силы и найти компетентного и верного командующего. После нескольких драматичных эпизодов, когда красные командиры переходили на сторону противника, большевики создали институт политических комиссаров — назначенных центром членов партии, имевших чрезвычайные полномочия по контролю над военным командованием и по обеспечению боеспособности армии. Назначение Куйбышева политическим комиссаром в Первую армию, сражавшуюся в районе Средней Волги, дало ему возможность «участвовать с совещательным голосом во всех обсуждениях, проводящихся штабом», и передало под его начало «все советские политические структуры» в этом регионе[95].
При продвижении Красной армии политические комиссары несли ответственность за политическое присоединение отвоёванных территорий. Политические комиссары решали эту задачу с помощью революционных военных советов (РВС). РВС были органами, которые, по существу, вводили военное положение на вновь занятых территориях. Например, после стабилизации военной ситуации на Средней Волге РВС под руководством Куйбышева были поручены следующие десять задач: (1) быть объединяющим центром для всех подпольных революционных ячеек в области, (2) взять на себя ответственность за руководство Самарской губернией, (3) взять на себя ответственность за развёртывание всех сил партии в области, (4) приступить к созданию Самарской организации коммунистической партии и принять меры для создания постоянного партийного коллектива в Казани, (5) вовлекать в партию новых членов, (6) поддерживать отношения с другими организациями в области, дружественно относящимися к большевикам, (7) организовать тылы для сил Красной армии в области, (8) при возникновении опасных ситуаций временно действовать как военная единица, (9) организовать материальную помощь населению Самары и (10) принять меры для изгнания из области агентов международного капитализма[96].
Институт политических комиссаров и РВС в то время существовали не столько как организационные структуры, сколько как структуры личных взаимоотношений. Их политические и военные задачи решались не на основе бюрократической иерархии, а поручались заслуживающим доверия и надёжным соратникам. Таким образом, неформальная социальная структура систем личных взаимоотношений обеспечивала основные средства управления, координации и связи в этих региональных военно-политических кампаниях. В такие системы времён Гражданской войны входили и партийные работники, и армейские командиры. Возникла взаимозависимость между небольшими группами партийных организаторов и военнослужащими в ходе активизировавшегося и опасного процесса захвата территорий и закрепления на них.
Гражданская война двояко способствовала укреплению систем личных взаимоотношений. Во-первых, как крупные сражения, так и небольшие столкновения формировали у их участников представление о себе как о героях войны. Это представление о героической службе стало одним из определяющих компонентов самосознания членов систем времён Гражданской войны. Во-вторых, создание РВС на различных фронтах положило начало появлению неформальных группировок бойцов-организаторов. Не все эти группировки были распущены после окончания войны. В частности, некоторые вошли в региональную администрацию во время перехода к послереволюционному государственному строительству. Во время этого перехода они предложили новому государству сплочённую неформальную социальную структуру в тех местах, где ещё только предстояло создать официальные политические структуры.
В начале послереволюционного периода модели покровительства и распределения ресурсов в регионах стали ещё одним фактором, закреплявшим существование систем личных взаимоотношений[97]. У центральных государственных органов не было организационной возможности назначать кадры или управлять фондами на периферии; вместо этого центр полагался на региональных партийных руководителей, как правило, бывших политических комиссаров и их сотрудников. В то время как центр официально контролировал назначения, региональные руководители оказывали колоссальное влияние на подбор кадров на своих территориях, часто рекомендуя конкретных людей и иногда отменяя назначения центра. Кроме того, региональные руководители и их сотрудники взяли на себя полномочия по распределению ограниченных финансовых ресурсов и материальных вознаграждений на местном уровне.
