Деятельность в партии также была одним из показателей, по которым различались члены партии в дореволюционный период. Различные роли в партии усиливали этот социальный водораздел между её членами в дореволюционный период. Шейла Фицпатрик выделила две группы на основе различных ролей в партии: интеллигенты и комитетчики[103]. Интеллигенты первыми вступили в партию в конце 1890-х годов. Они создавали первые подпольные комитеты, выпускали и распространяли радикальную литературу и вели агитацию против старого режима. Однако в годы реакции после 1905 года многие интеллигенты уехали за границу, где они долгое время жили в различных европейских городах. Интеллигенты в массовом порядке прекратили работу в комитетах после поражения революции 1905 года, что привело к изменению социального состава деятелей, оставшихся в большевистском подполье. Александр Шляпников, ветеран дореволюционного подполья, писал в своих мемуарах об «исходе интеллигенции в 1906 и 1907 годах»[104]. Леопольд Хаймсон описал отход интеллигентов от активной работы в партии в биографическом портрете Юрия Денике, который до 1905 года работал в большевистском подполье в Луганске. «Он почувствовал необходимость обновить свой интеллектуальный багаж, — отметил Хаймсон, — теперь, когда ход события опроверг его основное представление о российском обществе. Он, как и многие его современники, почувствовал глубокое отвращение к прежней жизни в подполье»[105].

Члены партийных комитетов, или комитетчики, как правило, вступали в партию во время революции 1905 года или после неё. Они проводили мало времени за границей или не бывали там вообще. В период с 1905 по 1917 годы они занимались исключительно нелегальной партийной работой. Они поддерживали контакты с находившимся за границей руководством, организовывали подпольные комитеты, распространяли нелегальную литературу и набирали новых членов партии. Они занимались этой деятельностью под постоянной угрозой разоблачения, ареста и ссылки. Их личный опыт в эти годы разительно отличался от опыта интеллигентов-эмигрантов. Члены партийных комитетов считали, что они решают практические проблемы выживания в условиях полицейского государства, в то время как интеллигенты-эмигранты участвуют в понятных лишь посвящённым теоретических дебатах и занимаются ухудшающей положение борьбой с собратьями социал-демократами. Надежда Крупская, старая большевичка и жена Ленина, отмечала, что «эти члены комитетов всегда скорее презирали «эмигрантов», считая, что они только жиреют и занимаются интригами»[106].

Раскол вследствие разных видов деятельности в партии стал ещё более очевидным из-за разных ролей, которые играли интеллигенты и члены комитетов в событиях, последовавших за Февральской революцией. Внезапное падение авторитарного режима побудило интеллигентов возвратиться в Россию. Во время революции и Гражданской войны интеллигенты стремились занимать руководящие посты в центре. Члены партийных комитетов, напротив, как правило, участвовали в военном и политическом противоборстве, в результате которого советская власть в конечном счёте распространилась на периферию. Их коллективный опыт в продвижении партии к власти способствовал формированию у них особого исключительного самосознания, отличавшего их от интеллигентов и членов групп, вступивших в партию позже, после революции.

Подытоживая, можно сказать, что социальные различия и различия в деятельности членов партии дореволюционного периода чётко определяли внутрипартийный раскол. Хотя в то время среди нескольких тысяч членов партии существовало множество индивидуальных исключений, была заметна общая тенденция к частичному совпадению в каждой группе таких параметров как социальное происхождение и деятельность в партии. Интеллигенты были, как правило, похожи на описанную Моссом когорту старых большевиков, в то время как комитетчики были подобны новым большевикам. Если обобщить, то по социальному происхождению провинциальные комитетчики соответствовали категории новых большевиков. Более того, по своей прежней деятельности они ещё больше соответствовали категории комитетчиков.

Этот усиливавшийся внутрипартийный раскол был политизирован во время происходившей в 1920-е годы борьбы вокруг руководства в партии. Политические методы смены руководства создавали возможность прихода к власти руководителей провинциальных партийных комитетов. Задачей данного исследования не является «пережёвывание» фактов или новая интерпретация победы Сталина в борьбе за руководство; цель этого исследования — лишь подчеркнуть: то, как произошёл раскол между интеллигентами и комитетчиками, способствовало этому результату. В момент смерти Ленина в январе 1924 года Иосифа Сталина считали наименее серьёзным из кандидатов на роль руководителя партии. Тем не менее, всего через пять лет Сталин вышел победителем из борьбы вокруг смены руководства. Его победа была бы невозможна без активной поддержки комитетчиков.

Сталин был единственным из претендентов на роль руководителя партии, кто солидаризировался с комитетчиками. Он успешно сыграл на этом расколе в партии, использовав в своих интересах неприязнь и враждебность, которые члены партийных комитетов испытывали к интеллигентам. Комитетчиков особенно возмущали заносчивость и высокомерие интеллигентов. Руководство, состоявшее из интеллигентов, пренебрежительно относилось к организационной работе членов партийных комитетов и было невысокого мнения об их интеллектуальных способностях. Уничижительное описание Троцким дореволюционной деятельности Сталина вполне соответствовало этому отношению: «Он оставался «местным работником», кавказцем и провинциалом до мозга костей»[107]. Молотов впоследствии вспоминал, что во время внутрипартийных схваток 1920-х годов представители объединённой оппозиции (Лев Троцкий, Григорий Зиновьев и Лев Каменев) издевательски называли сторонников Сталина «дикой дивизией»[108].

Иллюстрацией того, как эта взаимная враждебность проявлялась в ходе борьбы за руководство, может служить следующий разговор, который произошёл в августе 1927 года во время одного из последних выступлений объединённой оппозиции. Каменев критиковал сталинский центральный Секретариат ЦК, его прервали Филипп Голощёкин, первый секретарь партии в Казахстане, и Михаил Шкирятов, назначенный Сталиным в Центральную контрольную комиссию.

Этот трагикомический обмен мелкими оскорблениями на заседании с участием высокопоставленных работников партии проливает свет на то, как в политическую полемику вплетались взаимные колкости, что отражало раскол между интеллигентами и комитетчиками. Сталин действительно был невоспитан и груб, как ранее отмечал Ленин, и именно поэтому члены комитетов предпочли выбрать на пост руководителя партии его, а не заносчивых претендентов из числа представителей интеллигенции.

Добиваясь, чтобы его избрали преемником Ленина, Сталин вступил в союз с ведущими членами систем личных взаимоотношений, в состав которых входили преимущественно комитетчики. Сталин использовал свои официальные организационные полномочия для продвижения членов комитетов, входивших в эти системы, на властные посты. В годы непосредственно после революции на властных позициях в новом государстве находились главным образом интеллигенты. Однако к концу десятилетия политическая судьба комитетчиков изменилась, и они стали занимать в новом государстве посты, обеспечивавшие власть. В первые годы большевистского режима ни одна внутрипартийная группа не играла в региональной администрации ведущую роль. Члены комитетов были мало представлены на руководящих постах в региональной администрации. В 1922 году эта ситуация начала меняться, когда в Москве была сформирована новая команда в составе Сталина, Молотова, Куйбышева и Кагановича для реорганизации региональной администрации (см. главу 4). С этого момента руководящие посты в региональной администрации стали все чаще занимать комитетчики.