– Но ты уже успел с ней ознакомиться? Похвально.

– Тяга к знаниям – одно из мои немногочисленных достоинств.

– Давай вернёмся к старым легендам об Элленджайтах и твоим родителям.

– Давай вернёмся. Как я уже сказал, в те ханжеские времени пуританская мораль даже на нас откладывала свой отпечаток.

– Да, неужели? – усомнилась я. – А как же тогда – ты? Ну, в смысле, родился.

– Это был полный шок. Мать из семьи выгнали.

– То есть?

– Ну, в прошлые века так было можно. Знаешь, феминистки тогда не имели право голоса. У женщин его не было. Вы не имели право наследовать состояния, если это специальным пунктом не оговаривалось, а уж если повезло разбогатеть, но угораздило вновь выйти замуж, своему прежнему состоянию ты уже не хозяйка – всем распоряжался муж.

– Ты прав. Платья прошлых веков – единственное, что мне кажется более или менее привлекательным. Твою мать выгнали из семьи без копейки в кармане? А твоего отца – что? Женили в наказание, чтобы с сестрой не путался?

Лицо Ральфа словно истончалась на глазах, тема ему явно не нравилась.

– На самом деле… ты не можешь судить людей той эпохи, потому что смотришь на них со своей точки зрения. У вас это кажется называется «демократией»? Когда границы такие призрачные и условные, что уже хочется не нарушать, а восстанавливать их. Но это 19 век. Женщины не рожали без мужей и хранили девственность до брака, если хотели жить в обществе. Общество регламентировало каждый шаг.

– Хочешь сказать, что в те времена Элленджайты были оплотом нравственности?

– Хотел бы, но мы оба знаем, что это невозможно. Но мне кажется, у людей моего времени всё же планка допустимого была выше.

– Правда? И потому твой отец спал со своей сестрой, а твоя мать – со своим братом? О, да! В твоё время деревья были выше и нравственность чище.

– Мой отец не был братом моей матери.

– Разве? Я что-то не так поняла?

– Всё было ещё хуже. Он был её сыном.

Я едва не присвистнула. Ну, ничего себе! Твою ж мать… Хотя, чему я удивляюсь? Мой брат и… дальше думать не хотелось. Господи, можно ли вырваться из всего этого и остаться нормальной, в смысле – моё Окно Овертона грозило превратиться в двустворчатую дверь, и я отчаянно пыталась не дать ей распахнуться.

Ненормальные вещи не станут нормальными лишь оттого, что кто-то признает их обыденность. Рожать от собственных сыновей – ненормально, как ненормально признавать однополые браки. Даже если это имеет место быть оно совершенно деструктивно. И точка.

– Тебя это шокировало? – тихо поинтересовался Ральф.

– Ну, как сказать? Мой отец легко спит со своими сыновьями, моя мать спала с братом и сыном, я выросла в месте, где убийство – повседневная реальность. Ты меня не шокировал и не удивил. Думаю, по-настоящему я буду удивлена и шокирована, встретив человека, у которого в этом плане всё нормально, как у людей.

Ральф снова легко пожал плечами. Кажется, это его характерный жест?

– А вот родственники моим рождением были шокированы. Моя мать были избалованной, единственная дочь у отца, у которого до этого рождались только мальчики. И единственный законнорождённый ребёнок. Дед слишком избаловал её, позволяя всё, что той захочется. Но в один прекрасный момент наступил печальный день – оказалось, что за деньги счастья не купить и горе не продать. Словом, Виргиния (так звали мою мать) влюбилась в своего кузена Винсента. Они были непохожи, как день и ночь. Мама обожала внешнее благочестие и упорядоченность, а Винсент от природы был бунтарь и разрушитель. Она полагала, что рано или поздно обязательно выйдет за него замуж и не представляла, что вселенная откажется исполнять её желания. Но вместо того, что остепениться, взяться за ум и поступить, как положено, Винсент послал родственников к чёрту и вопреки всем правилам, женился на цыгангке.

– На цыганке? – даже я, спустя два века, не могла не удивиться выбору неведомого мне Винсента. – Настоящей? Из табора?

– Да. По слухам, девушка была неординарная и характерная. В любом случае, чтобы обуздать ветер, нужно не меньше, чем каменная стена. Поначалу эту связь никто не брал в расчёт. Все думали – перебесится. Элленджайты, конечно, всегда творили, что хотели, но жениться на чернокровках до него не хотелось никому. Виргиния решила, что, если сумеет его обольстить, тот возьмётся за ум. Но Винсент не взялся. Он бросил свою именитую красавицу кузину ради безродной цыганки с красивым именем Жасмин.

– Но Винсент не был сыном Виргинии? Прости, я что-то упускаю?

– Это предыстория. Винсент стал отцом ребёнка Виргинии, незаконнорожденного. Ребёнок так и родился без отца, но дед закрыл на это глаза, считая, что мы, Элленджайты, настолько богаты, красивы и всемогущи, что для его дочери в этом плане можно сделать исключение. По-своему он был прав. Виргиния, даже с незаконнорожденным сыном оставалась завидной невестой – слишком красивая и слишком богатая. Да кто бы стал думать о приличиях, имея возможность получить в жёны одну из первых красавиц Элленджа, да ещё в добавок с таким приданным, что на него можно было купить Швейцарию? Однако Виргиния и слышать не хотела ни о каком замужестве с кем-то другим. Её чувства к неуправляемому своевольному кузену Винсенту твои современники сочли бы не любовью, а болезненной зависимостью.

– Сочли и правильно бы сделали.

– Не спорю. Она продолжала ждать, считая именно себя любовь его жизни, а всё остальное лишь ошибкой, которую тот рано или поздно обязательно осознает. Но Винсент не спешил оправдывать надежды. Он жил своей жизнью. Его лишили наследства – он нажил состояние вновь. К общему семейному активу оно, конечно, не приближалось, но обеспечивало безбедную жизнь. Цыганка родила тоже родила ему сына, но, в отличие от сына Виргинии, тот родился в законном браке – Винсент узаконил их отношения. Ярости Виргинии не было предела. Как только она не пыталась избавиться от соперницы, строя бесконечные интриги и козни, не гнушаясь подкупать наёмных убийц. Думаю, если первоначально Винсент и испытывал к безумной влюблённой в себя кузине какие-то чувства, смешенные с жалостью, то в итоге всё это переросло в неприязнь и ненависть. Она всюду подстерегала его, точно жертву, но с мужчинами такого типа женщинам не стоит охотиться на них. Можно оплести и обольстить слабого и глупого, или расчётливого, но сильную, целеустремлённую натуру, умеющую желать и брать желаемое женскими уловками не взять. В итоге, я думаю, он и правда любил свою цыганку. А упрямое нежелание Виргинии признавать этот простой факт никому не шёл на пользу.

– Да. Грустная история. Любовь такая зараза, что лучше обойти её стороной, – вздохнула я. – Но как одержимость Виргинии кузеном Винсентом способствовала твоему рождению?

– Это загадка. Доподлинно мало кому что известно, сам отец никогда не рассказывал никаких подробностей. Вообще никому и ничего не рассказывал. Фатальная одержимость Виргинии своими желаниями, получить то, что она хотела любой ценой привела к тому, что она возненавидела Винсента и всё, что было с ним связано. А больше всего в её больном восприятии с Винсентом был связан его сын. До Винсента она дотянуться не могла, и выместить злость на отсутствующем любовнике, который, к тому же, был по всем аспектам сильнее, возможности не было. Поэтому она вымещала свою ненависть на том, что единственное у него оставалось.

Самое удивительное, что никто из родственников, которых было множество, ни о чём даже не догадывался, хотя все жили в одном доме. То, что у мальчишки был упрямый и истеричный характер для Элленджайтов не новость. Обострённая склонность к саморазрушению – ну, кого из нас этим удивишь? Несколько напрягала агрессия и жестокость, которую он порой проявлял к другим детям, но, вспоминая о том, что он сын «этого чокнутого Винсента, женившегося на цыганке», все смотрели на эти выходки сквозь пальцы. Никто не связывал их с его матерью. То, что женщина не могла удержать в узде мальчишку, вызывало сочувствие к ней, желание помочь.