Кори молча брела, не зная куда. Ей было всё равно.

— Кори, а давай в другую сторону? — дёрнул за рукав Флоренц. — Гляди, что это вон там? Во-он за тем домом…

Его нехитрая уловка не могла обмануть. Дело было в том, что на дороге показался Дедуля, как местные прозвали старого безумца, а Гундольф настрого запрещал ему подходить к Кори. Но Дедуле ничего не втолкуешь, а Кори устала, что её оберегают без конца.

— Ребятишки! — обрадовался старик, тряся головой. — Всё бегаете?

Теперь он был умыт начисто, и волосы белели, как морская пена, тщательно промытые Эммой и подстриженные Ткачихой. После уговоров Дедулю приучили к рубахе, а от ботинок он отказался наотрез, хотя то и дело плакался, что они пропали.

— Да, бегаем, — откликнулся Флоренц не очень-то радостно и огляделся. — Дедуля, а это не Эмма тебе машет из окна?

— А Кори-то как подрос! — заулыбался старый безумец, не обращая внимания на слова мальчишки. — Всё-то вы вместе с Немой, всё парочкой…

— Она тоже здесь? — с горькой улыбкой спросила Кори.

— А то как же. Да вот, оглянись — не видишь, что ли?

Из-за этого-то Гундольф и гнал старика. Кори, услышав такое в первый раз, долго не могла успокоиться. А сейчас ничего, даже на миг радостно стало. Показалось, Леона и правда рядом.

— Ну, Дедуля, нам пора, — настороженно произнёс Флоренц. — До встречи!

Он подтолкнул Кори в спину, но раньше, чем они успели далеко уйти, их заметила Берта. Шла с ведром воды, и проходила бы мимо, но у этой язык во рту никогда не помещался. Она и прежде, на корабле, всё старалась задеть.

— Фло-оренц, — с притворным добродушием пропела Берта, откидывая тёмную косу за спину. — А ты, гляжу, стараешься с утра пораньше. За безумными нашими приглядываешь?

— Шла бы ты, Берта, подобру-поздорову, — сердито ответил мальчишка.

— А я что, я ничего, — ответила женщина и с вызовом оглядела Кори. — Все нормальные люди трудятся, кто еду готовит, кто стирку затевает. У берега, вон, лодку чинят. Только дармоеды такие, как вы, бездельничают.

— Идём, Кори, не слушай её, — сказал Флоренц.

— И что в тебе только Гундольф нашёл, а? — поставив ведро у ног и уперев руки в бока, сердито сказала Берта. — Такой мужчина, а выбрал эту — ни кожи, ни рожи, калека, ещё и свихнутая! Ну, я-то догадываюсь…

Кори с мальчишкой прошли мимо, и в спину полетело злое:

— Это он из жалости, а ты и рада! Прикидываешься, что помрёшь без присмотра, изводишь человека, с ног уже падает. Сердце у него доброе слишком. А ты притворяться-то брось, да погляди, надолго ли он рядом задержится!

— Я тебе, Берта, больше крабов не принесу! — обернувшись, выкрикнул Флоренц. — Сама лови языком своим длинным!

— Ах, поглядите, каков… — завелась поселенка, но они не стали дослушивать.

— Это она из зависти, — сказал мальчишка неуверенно.

И всё-таки Берта была права. Гундольф отчего-то решил, что виноват перед Кори, что обидел её тогда, и только поэтому оставался с нею. Смотрел как на больную, что вот-вот умрёт, а не как на женщину.

Они с мальчишкой долго сидели на тёплом камне в стороне от посёлка. Море тянулось пенными руками и иногда ухватывало босые ноги. Один раз окатило до колена.

— Кори, как думаешь, что за люди жили тут прежде? — задумчиво спросил Флоренц. — Куда они делись?

— Ушли, должно быть. Здесь ведь не осталось тел, значит, не умерли, а просто ушли. Наверное, у них не было опреснителей.

— А дети, как думаешь, остались живы?

— Почему нет? Дети бывают живучими, — усмехнулась Кори.

— Так игрушки бросили…

— Игрушки! Бесполезный хлам. Мы и не поняли бы их назначения, если бы Гундольф не подсказал. Конечно, такую ерунду не станешь тащить с собой, отправляясь в дальний путь.

Флоренц помолчал, болтая ногами.

— И всё-таки любопытно, — сказал он, глядя на волны, — что за жизнь они прожили. Вот так живёшь, как след на песке, а волна наползает — и нет его. Другие придут и не узнают никогда, что он был здесь, этот след.

— Кто-то помнит, — ответила Кори. — Родные, близкие.

— Но это ненадолго. Жалко, правда?

— Бывают и следы, которые нескоро забываются. Взять твоего брата — его будут чтить в Раздолье…

У Кори с Флоренцом была договорённость: он мог свободно говорить с ней о брате, а она с ним — о Леоне. Другие поселенцы таким разговорам были не рады, разве что Гундольф ещё мог выслушать, но с молчаливым неодобрением.

— Да, только уж не знаю, заслужил ли он… Кори, а как думаешь, может, это всё было для чего-то нужно?

— Что — всё?

— Да всё это. Чтобы Эрих пришёл в город и стал таким, и чтобы Леона пришла, и стычка на площади. Может, без этого люди никогда бы и не поняли, что Свалка — это зло? И ты сломала врата, чтобы остановить людей Рафаэля, а теперь чужаки остались тут, и жизнь налаживается — нескоро наладится, конечно, а всё-таки…

— А если бы я не ломала врата, — мрачно ответила Кори, — может, ничего плохого бы и не случилось. И не удалось бы им пробраться в другой мир. Может, их бы остановили, и люди того мира пришли бы, и принесли жизнь в эти земли, и Свалка стала бы не нужна. Вдруг я сделала только хуже? Как узнать?

Волна плеснула, закружилась у ног и схлынула, оставив пену.

— А я видел их, этих… — угрюмо сказал мальчишка. — Когда на меня в городе наткнулись, веришь, едва не обмочился. И если бы та девочка, о которой рассказывал Гундольф, пришла открыть врата, её бы точно схватили и утащили, пикнуть бы не успела. А спутников перебили бы. Всё ты правильно сделала.

— А Гундольф по дому скучает…

— Ну и что ж, зато он жив и с нами. И дом есть — вон какой у вас дом!

Флоренц оглянулся на посёлок: белые одноэтажные домишки вразнобой, чёрные крыши — их собирались менять, ждали материалы из Раздолья. Лишь один дом вырос больше других, за это его и сильнее шпыняли ветра.

— Гляди, лодочка! — обрадовался мальчишка и спрыгнул с плеском в набежавшую волну. — Стефан, должно быть, вернулся! Встретим?

Кори не пожелала, и Флоренц самоотверженно остался рядом. Но прилетел не Стефан — Рафаэль. Позже он подошёл, окликнул. Встал поодаль от воды, снимая ботинки.

— Хорошо тут у вас, — сказал, прищурившись на солнце, и шагнул на мокрый песок. — Мы там черепицу для кровли привезли, ну и по мелочи, что заказывали.

— А кто с тобой? — жадно спросил Флоренц.

— Хенрик, Джо… Беги, поздоровайся.

Мальчишка покосился на Кори.

— А я тут побуду, — сказал Рафаэль, и Флоренца как ветром сдуло.

Рафаэль подошёл и занял его место.

— Ну, как ты? — спросил негромко.

Кори промолчала, глядя вдаль.

— Может, вернёшься в Раздолье? — предложил её собеседник. — Знаешь, и мне на душе тошно, но занял себя делом, и вроде легче. А ты здесь слоняешься туда-сюда, одна со своими мыслями, и что? Посмотри на себя. Выглядишь так, будто и ты в тот день умерла, но по ошибке ещё ходишь по свету.

— А ты как можешь жить дальше, а, Рафаэль? — тоскливо спросила Кори. — Ты не винишь себя?

— За что же?

— За то, что не убрал эти крылья, когда не стало старика. Леона смогла бы жить без этой боли, без капель. Всё было бы иначе!

— Не убрал?

И собеседник Кори рассмеялся.

— Да я, веришь или нет, ей предлагал. Потом уговаривал. Даже, признаться, думал провернуть это силой — опоить её, уложить на стол. Но она зачахла бы без крыльев куда раньше, ты уж мне поверь. Они были её мечтой, защитой от страхов. Леона верила, что её больше никто не сумеет обидеть, что если будет грозить беда, она улетит… А как она любила летать, наша птичка! Нет, у меня не поднялась рука лишить её крыльев.

Рафаэль обнял Кори за плечи.

— Ну, не грусти. Это было её желание, а она не так уж многого в жизни и хотела. Помнишь, как она изменилась? Перестала жаться по углам, разговорилась. Да, она летела недолго, но были у неё и счастливые дни. Всё лучше, чем жить бессловесной тенью.

Тут он обернулся и сказал:

— Ну, поговорили и будет. Сюда направляется твой ревнивый мужчина, сейчас утопит меня в море…