— Другие дальше, — ответил брат. — Здесь много мест, где причаливают разведчики. Идём скорее, поглядишь на мой дом. Йохан, я отведу его и вернусь.

— Ты что, собираешься поселить мальчишку у себя? — отозвался тот из-за лодки. — Думаешь, это здравая мысль?

Эрих резко обернулся.

— Указывать мне будешь? — спросил он.

Флоренц даже и не знал, что брат умеет разговаривать вот так, холодно и властно. И это со старшим напарником!

— Делай как знаешь, — угрюмо бросил Йохан и отвернулся, взялся вновь за ремни, но всё-таки бросил ещё через плечо:

— Как бы пожалеть не пришлось.

А что не так, о чём жалеть? Но Эрих уже направился прочь, и мальчишка пустился его догонять.

Брат шагал так широко, что Флоренц, даром что почти с него ростом, время от времени едва ли не на бег переходил. Досадно: хотелось рассмотреть всё вокруг, голова сама собой вертелась по сторонам, но следовало торопиться.

От этого пути в памяти и остался только ровный и чистый серый булыжник дороги, пустоватая улица с домами, неплотно стоящими, невысокими, с завешенными тканью окнами. Да ещё странное ощущение, неприятное почти, неясно чем вызванное.

Флоренц потом уж сообразил: оттого, что город укрыт, внутри ни живого ветерка, ни пылинки, и это странно до того, что почти пугает. Особенно если вырос у моря и привык к бормотанию и плеску волн, к свисту и упругому дыханию ветра, если ловил незримые толчки то грудью, то спиной, бродя у скал.

Воздух-то порой двигался и здесь, но не ветер напоминал, а сквозняк.

Мальчишка вздохнул и с удивлением ощутил что-то похожее на тоску. Даже не думал он, что загрустит о море. Да и что — море? Наверняка ещё не раз можно будет туда отправиться, вот хоть с Эрихом.

Но тут же обо всём и забыл, потому что увидел дом, к которому свернул брат. На углу, у переулка. И какой! В три этажа — пусть не так и велик в сравнении с другими жилищами города, но для Флоренца дом казался высоким. Из светло-серого камня, с уютным крылечком, навес которого поддерживали лёгкие колонны. Ступени, раскинувшись полукругом, вели наверх. У двери висел кованый фонарь, а слева нашлось место для диванчика с мягкими голубыми подушками, тоже кованого, ажурного, будто сплетённого из тёмного металла.

У дома был дворик, совсем крошечный, в два шага, но мальчишка так и раскрыл рот. Потому что увидел не какую-нибудь голую землю, не камень, а самые настоящие зелёные ростки! Крошечные, коротенькие и тонкие, редко растущие, как волосы на голове старика, но живые! Он присел и осторожно погладил пальцем, чтобы не повредить, не сломать. Ростки оказались шелковистыми и упругими, как морская трава, только совсем не скользкими.

— Ещё наглядишься, — бросил Эрих от двери. — Вставай же, мне бежать пора. Только поясню тебе, где тут что.

— Настоящие растения! — восхищённо произнёс мальчишка, не в силах удержать широкую улыбку. — Вот это да, вот это ты живёшь! Даже не жаль, что в доме нет балкона.

— О, — улыбнулся и Эрих. — Пойдём скорее, что покажу!

Здесь всё-таки был балкон! Только выходил на другую сторону, не на скучную улицу. То есть, конечно, тоже в переулок, но зато вдали, если обернуться влево, виднелся сад! Десятки зелёных деревьев в обрамлении дороги и высоких домов, а над ними светлое небо за стеклом.

— Это твоя комната? — осторожно спросил Флоренц. Он ни на что не хотел претендовать, ему и так было хорошо, лишь бы позволялось иногда заходить сюда.

— Ничейная, — ответил брат, помрачнев. — Я когда дом выбирал, вспомнил о наших мечтах, не удержался. А заходить сюда не мог — всё думал о тебе, и так тошно на душе становилось. Ты, если хочешь, здесь и устраивайся.

Мальчишка едва не задохнулся от радости.

— Правда? Спасибо, Эрих, спасибо! Ох, как же я счастлив!

— Я тоже, — улыбнулся брат в ответ. — Жаль, нужно бежать, но вечером вернусь, и уж тогда обо всём поговорим! Ты только никуда не денься, хорошо?

— Куда ж я денусь? — засмеялся Флоренц.

— Мало ли. Я всё боюсь, что ты мне только кажешься. Ты отдыхай, Фло, можешь осмотреть дом или вздремнуть, но не уходи.

Эрих взъерошил встрёпанные кудри мальчишки, а затем вдруг обнял крепко.

— Нет, вроде настоящий, — улыбнулся он, разжимая руки. — Ну всё, я и так непростительно задержался.

Он сбежал торопливо по лестнице, затем Флоренц услышал, как хлопнула дверь. Сразу стало одиноко, и дом без брата осматривать не хотелось — радости вдвое меньше. Но чем ещё можно заняться?

Мальчишка оглядел комнату. Такая большая, куда больше его каюты на корабле! На полу доски, ровные, хорошо подобранные. Один только пол здесь стоит, верно, целое состояние. Неужто разведчики столько зарабатывают? Хотя, должно быть, дом этот — не собственность Эриха, а просто дали в пользование. Обстановка вся с прежних времён, а новому жильцу остаётся только следить, чтобы не ветшала. И всем хорошо: и человеку, и городу.

Кровать широкая, мягкая! Но подушки не мешало бы выбить и просушить, чтобы убрать запах помещения, где давно не жили. Матрас и одеяло, кажется, тоже в этом нуждались. Флоренц взял подушку и нерешительно вышел на балкон, не зная, принято ли здесь таким заниматься. Вон как всё чисто и пусто, ни одной верёвки с бельём. Светлые фасады, колонны, ничем не заставленные балконы — лишь на некоторых столики и кресла. Где же вещи сушатся? Может, в доме есть для такого отдельная комната? Или даже отдельное место в городе, куда ходят стирать?

Пожалуй, нельзя развешивать вещи на балконе. Вдруг это посчитают нарушением городского порядка, нехорошо получится.

Прижимая к груди подушку, Флоренц вышел на площадку. Справа была ещё дверь, он заглянул туда и попал, похоже, в комнату Эриха.

Ну и беспорядок же тут стоял! В распахнутом шкафу виднелись вещи, смятые, брошенные как попало. Одна рубашка болталась прямо на дверце, и на спинке наверняка уже отпечатался след от угла. Из-под кровати ползли брюки, а постель будто и не застилали годами. Фу, и бельё не менялось… Да как же это? Эрих всегда был на редкость чистоплотен и брата к тому приучал, журил за неряшливость. Утирал чумазые щёки, стряхивал пыль с одежды. Сам, бывало, штопал прорехи, не дожидаясь матери, чтоб она не узнала, не отругала. Разве могут люди так перемениться?

Вздохнув, мальчишка отложил подушку в кресло и принялся наводить порядок, как умел. Сперва хотел собрать в отдельную кучу вещи, требующие стирки, но затем понял, что вся находящаяся здесь одежда в этом нуждается, да и не только она. На зелёном покрывале виднелись пятна, нитки из узоров повылезли и болтались петлями, наволочка пожелтела. Что же Эрих так всё запустил? Ох, а может, с водой в городе совсем беда, и на стирку не хватает?

В конце концов Флоренц просто разложил всё аккуратно, развесил. Стряхнул покрывало, расправил постель. Нашёл пару небольших бутылочек, уже пустых, у подушки. Понюхал — ничем не пахло. Маловаты, пожалуй, чтобы держать в них воду, для чего же тогда они? Догадаться не вышло.

Тут напомнил о себе пустой желудок. Эрих не успел рассказать, где хранит съестное, а Флоренцу не пришло в голову о том спросить. Да и не страшно, кухня наверняка внизу.

И она вправду оказалась внизу, только было тут ещё грязнее, чем в комнате. Вся посуда перепачкана, и в ней ничего готового, что можно съесть. Мальчишка открывал дверцу за дверцей в поисках припасов, брезгливо касаясь липкого тёмного дерева, но находил лишь пустые полки. Отыскал ещё что-то сгнившее, неведомо чем бывшее прежде.

Наконец попался комок не крупнее детского кулака, белый и ноздреватый. Подсохший, но без плесени, пахнущий достаточно привлекательно для пустого желудка. Но Флоренц не знал, что это такое и можно ли есть сырым. Он отщипнул немного, покатал во рту языком. Пресновато, но вроде бы съедобно. Так, кусочек за кусочком, всё и съел.

Затем испугался: а ну как Эрих вернётся голодным? Вдруг это и все его припасы, его ужин и завтрак? Что же он, Флоренц, наделал! Ему нужно скорей найти здесь работу, а не жить нахлебником. Об этом он тоже побеседует с братом.