Услышала ли Леона? В голове туманилось…

Ржавый мечтал о крыльях, и он собрал эти крылья. И хотя говорил, что верит в их силу, но испробовать не решался. Хранил на дальнем конце Свалки, чтобы никто не нашёл, и всё мечтал о дне, когда полетит. Изломать бы их тогда, но казалось, у Ржавого вовек не хватит духа на прыжок с края.

И не хватило бы, если б не то проклятое время. Если бы не жара, небывалая прежде, иссушившая часть источников. Если бы не Большой Дирк, решивший изменить закон распределения воды.

Ржавый отыскал их тогда, совсем обессилевших, готовых даже к смерти. Хорошо, что он знал о том укрытии, ведь иначе бы и не догадался. Путь лежал сквозь трубу, покачивающуюся при движении влево-вправо. При этом в куче хлама, которую пронизывал этот узкий тоннель, что-то поскрипывало.

За трубой вставал на дыбы старый вагон, насквозь проржавевший, ощерившийся пастью сгнившего днища. Под ним приходилось двигаться ползком, не то цеплял длинными зубами, рвал волосы и одежду, оставлял ссадины. А хуже того, стоял непрочно, грозил упасть.

За вагоном скопище хлама расступалось, открывая простор. Ещё когда был жив Сиджи, дети натянули здесь старый купол небесной лодки, однако его дырявая тень не спасала от зноя.

Ржавый притащил воду — две фляги, и они распили одну, а вторую приберегли. Старались не налегать, чтобы Немой досталось больше.

— Вы бы видели, что случилось! Ой, что случилось! — бормотал Ржавый, раскачиваясь из стороны в сторону. — Вы бы видели!

Был он тогда то ли напуган, то ли так впечатлён увиденным, что Кори не удалось понять его объяснений. Да он и сказать ничего связно не мог. Это уже позже стало известно, какая заварилась каша.

Калеки впервые решились выступить против остальных. Истощённые, слабые, они всё же нашли силы вооружиться трубами, осколками стекла и прутьями — всем, что сумели найти, не желая умирать без воды.

Когда рассвело, старик обнаружил тело Большого Дирка и поднял шум. Тогда же пришли и калеки. Уроды, может быть, и не хотели драки, только отбить бочонок, но их обвинили в смерти Дирка, и началось побоище.

Слепые, хоть и более здоровые и сильные, оказались уязвимы из-за того, что не видели врага. Их направляли старики, выкрикивая, куда двигаться. Удивительно ли, что калеки постарались уложить стариков первыми? Уцелели лишь те, что догадались убраться.

Незрячие преступники сбились в кучу у бочки, рассудив, что обрубки постараются добраться сюда. Это время и выбрал Ржавый для того, чтобы стянуть фляги у павших, слить остатки воды и удрать, пока не попал под горячую руку. По крайней мере, так показалось Кори из его невнятной речи.

Долго дети не могли решить, стоит ли покидать убежище. Они просидели там следующий день, затем ещё день без воды, а потом к Кори пришло понимание, что нужно идти. Пока не поздно, пока ещё есть силы, не то они так и сгниют здесь, в куче хлама, как ненужный мусор.

Идти пришлось в одиночестве, потому что Ржавый всё больше сидел и бормотал, раскачиваясь, не откликаясь. Казалось, он и не чувствовал, что его треплют по плечу. Немая же будто погрузилась в оцепенение, сжалась в комок, и на любые попытки её растормошить сжималась ещё сильнее.

Первым на глаза попался старик, что прежде прислуживал Дирку. Раскрыв рот, он лежал, глядя в небо. Жидкие седые волосы венчиком рассыпались вокруг головы, а на шее и груди темнели рваные раны.

Поодаль лежали другие: однорукий со свёрнутой шеей, старуха с перерезанным горлом. Сплелись в последних объятиях слепой преступник и безногий. Калека ещё сжимал в окровавленных пальцах длинный осколок, запачканный в буром и густом, а голова его была разбита о камни.

Вонь Свалки стала привычной и не оскорбляла нюх, но от этих людей смердело так, что выворачивало. Ох, да было бы чем. Здесь и прежде умирали, но тех сразу сбрасывали вниз, в ущелье, а об этих никто позаботиться не захотел.

Хоть и мерзко, а пришлось обыскать каждого. Удалось найти две фляги, но одна оказалась пуста, во второй воды на дне. Кори нужно было поглядеть, что с бочкой.

У бочки лежали остальные. Четверо, нет, пятеро мужчин, что обычно работали на дробилке, пара стариков. Их всех достали длинными прутьями, и умерли они не быстро. Двое успели кое-как перевязать свои раны, но это им не помогло.

Здесь же лежала и мать. Она тоже пыталась сражаться, рыжий обрезок трубы валялся подле, а ладонь покрывала ржавчина. Эта труба оказалась короче того прута, что пригвоздил её к земле.

На душе стало пусто. Не больно, не страшно — пусто. Эта женщина когда-то дала жизнь и догадалась выдать Кори за парня, но больше их ничего не объединяло. Разве что ночевали рядом. Мать не рассказывала ни о своём прошлом, ни о том, за что угодила на Свалку. И если ей везло раздобыть лакомый кусок, она давно уже не делилась. Но это пустяки, дети Свалки сами умели добыть пищу и не скулили, если приходилось голодать. А вот простить сделанное с Немой было нельзя.

Когда-то мать, это верно, спасла девочку от смерти. Но прошлое добро не давало ей права распоряжаться чужой жизнью.

Однако нужно было спешить. Кори стало ясно, что здесь лежат не все, кого она знала. И те, что остались живы, неясно ещё, как поведут себя с ней.

Воды, тёплой и вонючей, оставалось почти на дне, и накренить бочку не хватало сил. Пришлось черпать одной посудиной и выливать в другую. У пояса Кори болталась ещё собственная фляга — с трудом, но удалось наполнить и её.

Просто удивительно, что жизнь спасла такая мелочь, как пробка. Уже выпрямляясь, Кори упустила её и нагнулась вновь, пытаясь достать пальцами до поверхности воды. В это же время что-то загремело позади, бахнуло так, что уши заложило.

Вынырнув из бочки, Кори присела и оглянулась назад, но там никого не оказалось. Однако у покосившейся хижины, у жестяной стены на земле валялся двигатель — небольшое сердце какого-то станка, серое, округлое и вытянутое. Он продолжал ещё своё движение, шевеление брошенной и откатившейся вещи, когда Кори его заметила.

Глядеть на того, кто это сделал, не хотелось. Как знать, вдруг у него под рукой найдутся и другие предметы, подходящие для того, чтобы бросать в людей. И Кори, прижав фляги к груди и не распрямляясь полностью, метнулась вперёд.

Она сворачивала то влево, то вправо, чтобы попасть в неё было сложнее. Но тот, позади, больше ничего не бросал.

Далеко обогнув ту часть Свалки, где жили калеки, и то и дело оглядываясь назад, чтобы никого за собой не привести, Кори добралась до убежища.

На той воде, что удалось набрать, они протянули ещё два дня. Запас приходилось беречь, и оттого всё время хотелось пить. Какое-то время мучил и голод, но затем утих, превратился в тупую боль.

Вместе с Ржавым они выбирались когда по ночам, пошарить в куче с объедками, а когда и днём — поглядеть издалека, не едет ли поезд. Но всё до крошки уже было то ли съедено, то ли унесено кем-то, и бочка опустела. Зато однажды они заметили вагоны.

В то время на Кори то и дело нападало тупое оцепенение, точно пелена, заглушающая и мысли, и чувства. Но тут голова очистилась. Надежда, радость, нетерпение — всё смешалось, нахлынуло, едва не заставило бежать вперёд. Но там, где обычно останавливались вагоны, могли поджидать калеки, потому пришлось смотреть издалека.

Поезд подъехал и замер. Человек за стеклом поглядел на площадку, где у бочки так и лежали мёртвые тела. Он не спешил выходить, а затем вагоны дёрнулись и поехали прочь отсюда, возвращаясь к Раздолью.

Не сразу пришло осознание, что ни еды, ни воды им не видать.

Тогда-то Ржавый и бросился за своими крыльями. Кори не удалось его остановить. Не удалось убедить, что поезд ещё, может, вернётся. Человеку нужно доложить в город о случившемся. Вероятно, взять охрану. Он вернётся, обязательно ещё приедет, может быть, даже сегодня!

Но Ржавый не слушал, он будто обезумел. Отталкивая их с Немой, прижал к груди свои крылья, тяжёлые, нелепые. Сколько лет прошло, но перед глазами всё стояло его отчаянное лицо. Он кричал, что не может, не станет больше ждать, он спасётся, он улетит отсюда далеко, где свобода, где вода не в бочках, а живая, течёт из-под земли. А после у Кори не стало сил его удерживать, и эта вина до сих пор жгла сердце.