Старик ловко пробрался следом, уселся на сиденье, взятое явно из другой машины. Литую бронзовую спинку, изящно выгнутую, покрывали завитушки в форме листьев и цветов. Ручка слева оканчивалась кошачьей мордой, а правая была сломана, и на торчащий обломок подпорки насадили пробку, чтобы не пораниться.

И сиденье, и спинку, и уцелевший подлокотник украшали мягкие вставки, обтянутые выцветшей ворсистой тканью. Сквозь грязь и потёртости удавалось ещё разобрать слабый малиновый оттенок. Видно, когда-то это кресло мастерилось для дамского экипажа.

Сзади находилось ещё одно сиденье, для спутника. Это уже попроще, из старых ящиков, склёпанных из металлических полос. Два таких ящика связали проволокой, переднюю стенку верхнего отпилили, и три оставшихся борта образовали спинку и поручни. Сверху щедро набросали тряпья, чтоб не жёстко сидеть.

— Устраивайся, — пригласил старик. — Да ремень опосля закрепи, чтоб не улетел, значит, как поедем.

Заплечную сумку пришлось снять, здесь она только мешала. Примостив её у ног, Гундольф кое-как втиснулся в сиденье, после долго искал ремень. Спутник его, устав ждать, пробрался назад, потянул истрёпанную верёвку, потряс ею перед лицом пассажира с осуждающим видом. Гундольф никогда бы не подумал, что эта дрянь и есть ремень.

На конце верёвки болтался крюк. Старик зацепил его за борт ящика, образовав довольно хлипкую преграду.

— Ну, теперь держися, поехали! — весело скомандовал он, усаживаясь на место.

Потянул один из рычагов, и жаба покачнулась, выпрямляя лапы. Сперва поднялась на задние, и Гундольф от неожиданности чуть не улетел вперёд. Чудом успел выставить руки и ухватиться за спинку переднего сиденья.

— Ох ты, чего ж толкаешься-то! — раздался возмущённый возглас старика. — Переломаешь мне всё здеся! Держися, говорю, крепче. Да спасибо скажи за ремень, без него б и вовсе вниз свалился, да.

— Ага, — угрюмо согласился Гундольф, глядя на два обрывка, оставшихся от верёвки.

Тут жаба, наконец, поднялась на передние лапы, накренившаяся кабина выровнялась, и удерживаться стало проще.

Старик опустил решётку — довольно жалкую защиту от встречного ветра. На решётке этой в кривой проволочной оправе болтался кусок стекла, неровный и кое-как обточенный. Он не доставал ни до низа, ни до краёв, и пыли внутрь летело предостаточно.

Сверху над решёткой Гундольф заметил ещё свёрнутое полотно тонкой ячеистой ткани — видно, на случай, если ветер разыграется, прикрыть кабину.

— Как вы дышите тут? — спросил он у старика. Сам с тех пор, как снял маску, проглотил уже горсти две песка, не меньше.

— Дышим-то? Да мы уж привычные, — махнул рукой старый Стефан. — Воротники ток носим, видишь. И те такой смастерим, как домой доберёмся. Как ветер подымается, ты его на нос натягиваешь, и оно полегче. А сами-то мы у моря живём, там пыли такой и нет почти, дышится хорошо-о.

Поселение оказалось в часе пути от Вершины. Ехали, правда, неторопливо, старик не заставлял жабу прыгать, и она брела, переставляя лапы. Вышло лишь чуть быстрее, чем если бы пешком.

Неудобное сиденье давило, спина ныла, и Гундольф дождаться уже не мог, когда позволено будет покинуть эту кабину и распрямиться. Но вот показалась впереди тёмно-синяя полоска моря между выцветшим небом и каменистым берегом, ветер стал солёным и влажным, и стало ясно, что они подъезжают.

— А где ж поселение? — насторожился путник, не замечая на берегу ни единой хижины. Лишь небольшой проржавевший корабль, по виду давно заброшенный, чуть заметно покачивался на волнах (и как ещё не сел на дно). К нему тянулась длинная рука причала.

— Так вот это ж оно самое и есть, — указал вперёд старик. — Внутри мы все и обитаем, да. От раздольцев укрываться надобно, чтоб не прознали.

— От кого укрываться? Вражда у вас с кем-то, что ли?

— А, ты ж не знаешь, ну я те поясню. В краях этих всего один город настоящий и остался. Зовётся, значит, Раздольем. Всего там вдосталь — и рыбу разводят, и в теплицах что-то растят, ну чисто как в прежние времена. Воды ток в обрез, так что всех пустить не могут. Ты счёт-то знаешь, представляешь, что такое две тысячи?

— Ага, — кивнул Гундольф.

— Так вот, столько человеков там и живёт. Ну, может, чуть больше али меньше, не суть. Раньше-то это считался бы паршивый городишко, а теперь — самый большой, что есть. В других люди прежде держаться пыталися, да долго ли продержишься, если рядом воды нет. Так и разбрелися помалу, всё больше к Раздолью потянулися. А раздольцам повезло, вода под боком, да ещё в Запределье их источники, да из пустошей сами на обмен, бывает, тащат чего… тьфу ты, песку наелся!

Рассказчик умолк, достал из-под сиденья флягу, шумно ополоснул горло. Ему пришлось отпустить рычаги, и жабу сразу повело влево.

— Правителей у них там целых три — побоялися, наверное, что один с таким городищем не управится, — продолжил старик, выравнивая курс. — Один за городом следит, дома починяет, второй за людями — чтоб работали как надо, да склоки всякие рассуживает. Третий за еду и воду у них отвечает, да отправляет кого на поиски новых источников. Найдут свободный — застолбят, людей поставят, и уже вода эта только для города.

Тут он закашлялся и сплюнул, угодив прямо на приборную панель, где лежала карта, но даже не заметил.

— Так вот, значит, — продолжил он, — сколько-то десятков лет назад, когда старый Стефан звался ещё молодым Стефаном, жили мы дальше отсюда, в четырёх часах пути вдоль побережья. Умные головы средь нас были, соорудили опреснители, чтоб из морской горькой воды, значит, делать ту, что для жизни годится. К нам ещё народ прибился, поселение росло, а пищи стало не хватать. Рыба морская — оно хорошо, конечно, да если те каждый день её суют, опротивеет. И пошли, значит, наши в Раздолье, зерна выпросить али обменять. Мы б воду дать могли, рыбу ту же. А раздольцы возьми да и спроси: как, мол, собираетесь зерно растить, откудова воды столько у вас. Пришли, поглядели, как оно всё устроено, опреснителями полюбовались, да и забрали всех наших мастеров до единого к себе в город. Сказали, опыт перенять, шибко уж он полезный.

Речь старика становилась всё быстрее, он покраснел даже, сурово сдвинул брови, обернувшись к Гундольфу. Жаба замедлилась, остановилась почти.

— И что, думаешь, хоть кто вернулся? Ни мастеров, ни зерна, вот так-то. Неладное дело вышло, я те так скажу, и не верю я, что нашим в городе место дали. У всех семьи поосталися на побережье, дети. Мой отец был средь тех, что ушли, да и я б пошёл, кабы ногу о камни перед тем не поранил. Вот не верю, что они там осталися и весточки послать нам не захотели. Да и в Раздолье что-то и посейчас воды не больше прежнего. А ещё, как ушли мастера, в одну из ночей опреснители наши кто-то переломал. Вот тогда и поняли мы, что гнусные раздольские правители боятся, кабы их не погнали. Оно ж как: если люди и без них жизнь свою устроят, в воде нужды не будет, то и город станет не так важен. А то и нового кого слушать станут, а тех долой. Вишь, паршивые какие людишки, верховодить им важней оказалося, чем налаживать будущее Светлых наших земель. Так и мы, остальные все, ушли подальше, нажитое бросили, чтоб и нас однажды ночью не порешили. Стережёмся теперь, чтоб те и не прознали о нас, не высовываемся. А если в городе что нужно обменять, всегда врём о том, откуда мы есть. Вишь, жабу даже землёй мажу, чтоб на камень смахивала. Как в Раздолье едем, мы её прячем в одном местечке, а дальше ногами.

— Я её за валун и принял, — кивнул Гундольф. — Слышь, старик, а ведь в городе-то этом, пожалуй, и не обрадуются, что кто-то из другого мира здесь всё переменить желает. Хотя когда это было? Правители с тех пор уж новые, я думаю.

— Ну проверь, если те жить надоело, — хмыкнул старый Стефан. — Меня как-то всё к Раздолью не тянет, хоть и годков прошло предостаточно. Однако же, прибыли мы.

Гундольф упёрся подошвами в пол, готовясь к тому, что жаба накренится вперёд. Но старик дёрнул рычаги, и все четыре лапы согнулись одновременно. Сиденье ушло из-под пассажира, а секундой позже он приземлился на ящики с подозрительным треском.