— Это ещё что такое? — спросил мастер, который от вынужденного бездействия мало на стену не лез.

— Кое-что для Эдгарда, — улыбнулся хвостатый.

— Ишь, сияешь, как начищенный медяк, — нахмурился старик. — Вот и вся твоя любовь. С поцелуями лезть всякий горазд, только к любви это отношения не имеет. А что Грета страдает безвинно, у тебя душа не болит.

— Не болит? А разве не я придумал, как сделать сердце лучше старого? — с обидой сказал Ковар. — А про мелодию, может, тоже вы сообразили? Подсчитайте, сколько дней я вам сберёг. Уж два-три из них, наверное, можно потратить!

Мастер зло сверкнул глазами, но сдержался, промолчал. Чтобы занять себя, он выпросил у Эдгарда раствор и замазал щели в трубе камина. После этого даже в самый глухой ночной час было не услыхать, как наверху играет свою мелодию механическое сердце.

— Для чего вам это понадобилось, мастер Джереон? — спросил хвостатый. — Разве вы не привыкли, спать мешало? Или камин топить собрались?

— Я так думаю, ночью люди правителя сюда не заглядывали, — пояснил старик. — Если бы узнали, что мы с пленником могли слышать друг друга, с нас бы сразу спрос был другим. А так, глядишь, ещё поживём.

После этих слов в груди хвостатого зашевелилась уснувшая было тревога. Действительно, как долго они ещё будут нужны правителю? Тот спешил избавляться от всех, едва те завершали дело, чтобы никакие тайны не вышли за пределы дворцовых стен. А ведь они с мастером Джереоном, пожалуй, узнали довольно много лишнего. Хотя в народе и прежде ходили слухи, будто у господина Ульфгара железное сердце, но одно дело — сплетни, другое — слова мастера, работавшего во дворце. Вряд ли правитель будет рад, если прознают, что он слабеет и пытается удержать покидающую его силу, угасающую жизнь.

Ещё и Эдгард с каждым днём становился всё более странным. Когда он заглядывал по утрам, в его взгляде порой мелькало что-то такое… Сожаление, сочувствие? Ковар не мог определить. Он бы думал, что это из-за Греты, но Гундольф дал понять, что её болезнь уже пошла на спад.

Спустя два дня Ковар протянул торговцу чертежи.

— Это для Карла, — сказал он с гордостью. — Водяная система охлаждения. Я почти уверен, что это сработает. Пусть он попробует. И если получится, не говори больше, что я ни на что не годен!

Эдгард принял чертежи и будто бы что-то хотел сказать, но лишь сглотнул. И таким несчастным было выражение его лица, что Ковар не выдержал.

— Да что случилось-то? Может, с Карлом что? Или с Каверзой?

— С ними всё хорошо, мальчик, — странным, чересчур спокойным голосом ответил торговец. — Спасибо тебе. И за то, что прежде помогал, и за то, что сейчас подумал о моём деле. Знай, я тебе за всё благодарен. Ворон и этой ночью не вернулся?

— Нет, не вернулся, — ответил хвостатый.

И он хотел продолжить расспросы, только Эдгард спешно откланялся и вышел.

Что-то явно шло не так. И эти его слова, и глядел он каждый раз… Ковар наконец понял: торговец вёл себя так, будто прощался. Такое же лицо было у старого Зловреда, чей сын, Шельмец, уходил пытать счастья на восток. Старик всё время болел, и путь был ему не под силу. Он оставался на Моховых болотах и понимал уже, что вряд ли когда-нибудь ещё увидит сына.

Эдгард всегда знал больше остальных, вот только говорить не хотел. А если господин Ульфгар уже решил по завершении работы избавиться от них, станет ли он сохранять жизнь Грете, дочери мастера, которая могла знать, над чем работает отец?

Сидя в ранних сумерках у стены (он проводил теперь ночи снаружи, чтобы не пропустить возвращение птицы), Ковар, хмурясь, раздумывал, как быть. Ему не хотелось умирать, совсем не хотелось! Он мог бы сбежать хоть сейчас, но как же Грета, как же мастер Джереон? Да и прятаться всю жизнь не очень-то сладко, а спокойно существовать такому беглецу уж точно не дадут.

Он не заметил, как задремал, уронив голову на колени. Проснулся от тычков — не сильных, но чувствительных. В серой мгле наступающего рассвета хвостатый увидел ворона. Наконец-то птица вернулась!

Он протянул руку, и Вольфрам уронил ему на ладонь три зерна не крупнее пшеничных. Эти семена, будто составленные из четырёх половинок сердечка, поблёскивали, точно серебряные.

Ковар вскочил на ноги и поморщился — тело затекло от долгого сидения в неудобной позе. Он поспешил занести ворона внутрь и усадить в заранее приготовленную клетку, которую накрыл тканью и задвинул в тёмный угол, а затем уселся за рабочий стол.

И когда снаружи просветлело и Эдгард заглянул прежде, чем принесли завтрак, у хвостатого уже всё было готово.

— Эдгард, — прошептал хвостатый, стараясь не разбудить ещё спящего мастера. — Как собирается поступить с нами правитель?

— Если его устроит ваша работа, надеюсь, на днях мы встретимся уже в Литейном переулке, — сказал торговец, не глядя хвостатому в глаза. — Удачи вам. Я пошёл, пока ещё не поздно незаметно вынести птицу.

Ковар не стал его останавливать. Ясно было, что больше от Эдгарда он ничего не добьётся. И внутри появился до того тугой комок, будто сердце превратилось в кусок металла.

Хвостатый терпеливо ждал, сдерживая дрожь. Он наблюдал, как явились стражники — как всегда, один у двери, второй подкатил к столу поднос на колёсах. Он оставался спокоен с виду, когда мастер Джереон попросил о встрече с правителем. Промолчал, когда господин Ульфгар осматривал готовое сердце. А вот когда тот удовлетворённо кивнул, собираясь что-то сказать, Ковар вскочил с места и опередил его.

— Господин Ульфгар, — поклонился он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — прошу, позвольте мне побеседовать с вами. Наедине. Думаю, я могу быть вам полезен.

— И чем же? — лениво поинтересовался правитель. — Говори здесь. От моей личной охраны я тайн не имею.

Хвостатый неуверенно поглядел на мастера, а тот — недоумённо — на него. Видно, не мог понять, что это взбрело в голову ученику.

— Что ж, выведите, — едва заметно кивнул правитель, и один из стражей подхватил мастера Джереона под локоть и выпроводил наружу.

Ковар дождался, пока закроется дверь мастерской, и тогда сказал:

— Я знаю, что угля добывают всё меньше. Чего доброго, со временем запасы иссякнут. Что скажете, если я поработаю над вашими волками, чтобы они потребляли меньше топлива, но при этом не потеряли в силе?

— А что, если я скажу: не интересует? — усмехнулся господин Ульфгар. — Я знаю, где ещё добыть ресурсы в случае нужды.

— Третий мир? — насмешливо спросил Ковар. — Удивлены, думали, никто об этом не слышал? А знаете, скольким людям это ещё известно? Знаете, кто эти люди и что они сделают, чтобы вы не добрались до цели?

Господин Ульфгар шагнул вперёд и сдавил горло хвостатого с силой, которую трудно было предположить в его сухих старческих пальцах. Ярость заполыхала в льдисто-голубых глазах.

— Что ж, убейте… меня… и ничего не узнаете, — прохрипел Ковар. — А я бы мог помочь…

Правитель оттолкнул его, и хвостатый отлетел на пару шагов назад, закашлялся, растирая шею.

— И в чём же твоя выгода? — холодно спросил господин Ульфгар.

— Разумеется, я хочу жить. Но не просто жить, — усмехнулся Ковар, чувствуя, как страх отступает. — Как вы видите, я не человек. Это означает клеймо. Будь я хоть трижды одарён, люди никогда меня не признают, мне никогда не открыть свою мастерскую. У бездаря скорее купят грубую поделку, чем у меня — вещь тонкой работы. А мне нравится изобретать. Как заставить новое сердце работать дольше, придумал я. И чтобы оно издавало звук, как живое, тоже я. Но стоит уйти от мастера, никто другой меня не возьмёт, и мне придётся мести улицы, чтобы прожить, а то и хуже, и о ремесле придётся забыть. Я этого не хочу! Помогите мне, окажите покровительство, а я помогу вам. Волки — ваше оружие, так давайте сделаем его лучше. Ведь уже сейчас часть зверей содержится в хранилище, не так ли? Иначе угля расходуется слишком много, а этого себе позволить вы уже не можете.

Хвостатый однажды слышал об этом от Эдгарда. Он только надеялся, что господин Ульфгар не догадается об источнике слухов.