Мурашки бегали по коже от одной мысли, что готовилось произойти. Конечно, отцу было плевать на меня и мои страдания, когда в его голове зрел план переворота и убийство родного брата.
Делиться с кем-либо секретами Вальгард боялся, однако выбора не было, и Ивар оказался посвящённым в тайну. Они раздумывали над планом побега и обличения врагов, как прилетел сокол с известиями о моей болезни. Увидев шанс, Вальгард тотчас решил покинуть Хваланд на торговом драккаре ради охраны, а Тихий отправился на обычном. Люди Эйрика были недовольны таким раскладом, но смолчали и поверили речам ярла, что громко кричал о верности Вальгарда.
По возвращении Ледышка попросил Ивара проследить за Видаром и его поселением, учитывая всё произошедшее, а после наведаться к Тролльтинд. Опасения брата подтвердились: торговый драккар действительно разгрузился у Утёса, оставляя там злополучные ящики, а на горных тропах были замечены люди Змеев. Тогда же Вальгард упросил Рефила проверить все одалы близ Тролльтинд, намекая, что готовится что-то страшное. Хирдман хоть и был дружен с Дьярви, однако всегда предпочитал держаться в одиночку, поэтому спорить не стал и отправился с верными людьми якобы на запад, а после повернул на восток, как они и условились с братом.
— Харальд не знает, а отец боится, — Вальгард осушил второй бурдюк, топя в хмеле тревоги и переживания. — Думаю, твой колдун узнал про тёмные дела Видара, за что и был наказан. Всё сложилось бы иначе, если бы не Эймунд: я бы пробыл в Хваланде до середины осени и ничего не мог бы поделать. Дьярви никто не заподозрил бы в обвале горы, ведь он наверняка пробудет в походе до середины лета. Но вмешались вы, и чёткий план дал осечку. И я честно не знаю, Астрид, чем всё это закончится теперь.
И не говоря больше ни слова, он вышел на улицу, усаживаясь на пороге. Тревожить его покой я не решилась, понимая, что груз тайны тащит его на дно моря, где поджидал Ёрмунганд. Мне стало дурно: как бы всё сложилось, если не я? Понятно, отчего Дьярви ненавидел меня: столько времени строить планы, а потом они осыпаются, как камешки каирна.
— Утбурд стал первым сломавшимся колышком, недоведущая, — вдруг произнёс Эймунд, вновь вольно гуляющий в моей голове. — Но ты должна понимать одну простую истину, о которой забыл Дьярви: всё тайное становится явным.
Глава 11
Отъезд Дьярви символизировал тишину и благодать, которой дышал каждый уголок Виндерхольма. Никогда ещё солнце не сияло столь ярко, а ветерок ласково не перебирал листья деревьев, щебеча с птицами на тонких ветвях. Даже запах рыбы на Старой пристани раздражал меньше, напоминая, что это часть жизни, от которой никуда не деться, если хочешь есть.
Однако даже чарующая красота весны не могла успокоить круговорот мыслей, с которых начинался и заканчивался день. Выходило, что Дьярви на протяжении нескольких лет занимался «чёрной» торговлей, поставляя дурманящие травы и продавая людей в рабство, наплевав, что они были рождены свободными. Наш богатый дом и роскошные одежды были приобретены на грязные и окровавленные монеты, что отец воровал из запасов конунга. Я кривилась, глядя на расшитые гобелены, платья и украшения, однако Вальгард лишь отмахнулся со словами, что обратно их всё равно не вернёшь, а значит, «пользуйся и не думай много». С одной стороны, совесть изводила и доказывала, что это неправильно, но с другой — даже если отдать половину богатств беднякам, то они, скорее всего, всё тут же спустят на выпивку, а не на нормальную жизнь.
Следовать советам брата вообще выходило отвратительно: из головы всё никак не шло то, что Сигурда могли убить в любой момент по указке Дьярви, который практически вырастил сына конунга, возясь с ним с детства, но даже это не остановило его в плетении интриг. А по ночам мне снилось, как хэрсир поднимал народ на восстание и уничтожал привычный мир, отсекая голову Харальда и зажимая её высоко над собой. Я вскакивала, испуганно озираясь, а сонная Кётр прижималась тёплым бочком, уютно мурлыча и заверяя, что сейчас всё в порядке и незачем тревожиться.
Вальгард решил молчать и ничего не докладывать конунгу до возвращения Рефила, который мог опровергнуть подозрения Ивара и брата или же наоборот их подтвердить. Ледышка полагал, что разбрасываться обвинениями надо лишь тогда, когда были доказательства и свидетели, а в их честности и порядочности стали бы сомневаться, оскорбляя колдуна, которому мало кто поверил бы. Когда вернётся хирдман — никто не знал, и оставалось только ждать.
Пару раз к нам домой неожиданно заваливалась Идэ вместе с дочерями и пыталась раздавать советы, как вести хозяйство, распоряжаться трэллами, и причитала, что здоровье моё слишком хилое и как же детей буду рожать. Вальгард из вежливости разговаривал с ней несколько мгновений, а после выставлял за дверь, не желая слушать навязчивых советов и кудахтанье обо всём и ни о чём.
Иногда заглядывала Лив, зазывая на тренировочную площадку, но натыкаться вновь на потные и недовольные лица, видеть осуждение в чужих глазах — к этому я была ещё не готова. Тем более что после той стычки в темнице, наверняка, на меня ещё злились и считали полоумный. Лив обмолвилась, что Бешеная разболтала всем, будто мы с ней крупно поссорились в подвалах камер заключенных, но, естественно, умолчала, что я застала её врасплох. Поняв, что меня совсем не интересует ни стрельба из лука, ни рукопашный бой или сражения с холодным оружием, Бьёрнсон предложила прогулки с Ауствином по поселению, вещая обо всё без умолку. Отъезд Сигрид наложил на неё своеобразный отпечаток, превращая её из замкнутой и забитой девчушки в более откровенную и сильную личность, способную дать отпор и постоять за себя — птенчик потихоньку начинал выбираться из тени матери. Однажды Лив всё же решила вернуться к теме поездки на Утёс и попросила объяснить, что же тогда произошло на самом деле.
— Рефил так злился, что голова его была готова взорваться, честное слово, — рассказывала она. — Представь, ты без сознания на руках колдуна, за вами несётся Сигурд, в погоню за которым следовали хускарлы, потому что нельзя же отпускать наследника одного. А хирдман остался со мной, пытался разобраться в произошедшем, но ничего не нашёл. Честно, Астрид мы осмотрели всё, что только можно было — пусто. Единственное, что настораживало — порядок в доме колдуна, однако списали всё на его чистоплотность. Ну а сплетники судачили всякое: и околдовал тебя Эймунд травами, и хотел убить, и прочая ересь. У меня уши сохли, но сколько бы не пыталась переубеждать — бессмысленно. Твердили одно и то же, словно заговорённые.
Учитывая, что все жители знали друг друга давно и действовали, будто муравьи, удивляться бессмысленно. Впрочем, я была благодарна Бьёрнсон за то, что она хотя бы пыталась помочь, а не отмахнулась от меня. И даже не оскорбляла Эймунда, а снисходительно отзывалась и всё хитро поглядывала, ожидая реакции, однако я молчала, хоть заботы и мысли о колдуне занимали всё сильнее и сильнее.
Брат запретил снова оставаться в доме его бывшей травницы с ночёвкой, заверяя, что справиться сам и нечего ошиваться в неподобающих местах со взрослыми мужчинами. Так что приходилось брать еду у Этны и после относить её в дом на окраине, забирая тряпки и помогая ухаживать за колдуном, готовя мази и отвары из сушеной ромашки и других трав. Пару раз я пыталась прибегать к сейду, но единственное, что отлично получалось — только злиться. После той вспышки силы в доме у вёльвы и в темницах колдовство будто уснуло, и я даже не знала: радоваться или грустить. Тьодбьёрг избегала встреч, а я их и не искала, разочаровавшись в ней и вообще в людях. Единственное, что она могла знать — место погребения Роты, однако думаю, её тело тогда сожгли с остальными жертвами и развеяли золу над морем.
Эймунд пролежал, не подавая особых признаков жизни ещё несколько дней, прежде чем открыть глаза и очень долго смотреть на меня, будто видел впервые. Вальгард тогда вышел прогуляться, а я осталась делать отвары и заодно помочь с ужином. Лезвие едва ли не прошлось по пальцам, когда почувствовала на себе прожигающий взгляд и, обернувшись, вздрогнула, от неожиданности роняя нож.