Детей почти не видно на улице. А если где-нибудь появится мальчик или девочка, то на них невозможно смотреть. Испуганные, удивленные детские глазенки ранят прямо в сердце.
Однажды в неурочный час к Настасье Гавриловне из лесу явился связной и сообщил о гибели Зинаиды в схватке с фашистским карательным отрядом. Потрясенная женщина в ту же ночь ушла к партизанам. К месту добралась на рассвете. Остановилась среди молчаливых людей, опустивших на свежий холм грубый, сколоченный из старых досок гроб, в котором лежала Зина. Она была в серой шинели, подпоясанная желтым ремнем. Черные кирзовые сапоги торчали непомерно высоко. Голова лежала на подстилке из сухого жесткого сена, и белое, бескровное лицо выделялось своей бледностью на темном фоне шершавых досок гроба.
Настасья Гавриловна опустилась на колени, припала щекой к холодному лбу дочери и заплакала.
Похоронили Зину в лесу под высоким старым дубом...
Верочке тогда едва исполнилось два года, и ей, конечно, ничего не сказали о смерти матери.
И вот теперь, много лет спустя, Настасья Гавриловна и Верочка молча стояли среди величавого тихого леса. Под тем самым дубом, где была убита и похоронена Зина... Верочка прислонилась к шершавому стволу дерева, едва удерживаясь на ногах. Прикосновение сухой, жесткой бабушкиной руки слегка ее успокоило. Поддерживая друг друга, старая женщина и молоденькая девушка долго стояли под дубом в глубоком молчании.
Здесь не было могильного холма. После войны останки смелой партизанки перенесли на городское кладбище и похоронили рядом с другими павшими героями.
Бабушка и Верочка уже не раз побывали там. Однажды, возвращаясь домой, они свернули на пыльную площадь — почти заброшенный пустырь, где за ветхим деревянным забором виднелся небольшой домик с белыми ставнями и красной черепичной крышей. Здесь помещалась мастерская по ремонту металлоизделий: принимали в починку примусы, керосиновые лампы, велосипеды, швейные машины. В годы оккупации в этом ветхом домике трудились несколько старичков жестянщиков, укрывавших членов подпольной партийной группы. Сюда приходила и Настасья Гавриловна.
В то время когда бабушка и внучка, остановившись на тротуаре, смотрели на покосившийся домик, совсем близко заскрипели тормоза машины, и прямо перед женщинами остановилась синяя «Победа». Высунувшийся из кабины молодой человек, в соломенной шляпе и в очках, приветливо крикнул:
— Здравствуйте, Настасья Гавриловна! Может, вас подвезти?
Старушка повернулась к машине и, не двигаясь с места, сказала:
— Здравствуй, здравствуй, голубчик. Не трудись. Пожалуй, мы и пешком дойдем. Ко мне вот внучка приехала, видишь?
Молодой человек посмотрел на Верочку, почтительно приподнял шляпу.
— Очень приятно познакомиться. До свидания, Настасья Гавриловна.
Машина рванулась с места и с шумом круто свернула в переулок.
— Начальник нашей почты, — сказала Настасья Гавриловна, провожая взглядом удаляющуюся машину. — Тоже в этот дом приходил, мальчишкой тогда был, лет тринадцати. До войны у меня в школе учился, а как немцы пришли, он с отцом в лес подался, к партизанам. Смышленый и отчаянный был разведчик, Мишка-вездеход. Теперь Михаилом Степановичем зовется.
С этого дня Верочка неотступно ходила за Настасьей Гавриловной. Между делом бабушка неторопливо рассказывала ей то одну, то другую историю. Невзрачные тихие улицы, непримечательные дома и обыкновенные люди, которые в первые дни ничем не удивили Верочку, после прогулок с бабушкой стали казаться ей другими. Даже скучная, унылая церквушка вдруг ожила: бабушка рассказала, что в дни оккупации, в годину тяжелых боев на Волге, здешний звонарь условными сочетаниями ударов колокола давал знать жителям, что город на Волге остается советским. И здание школы, и пожарная вышка, и железнодорожное депо, и эта старая площадь, на которой теперь построены красивые дома, — все имеет свою удивительную историю. А какие здесь замечательные люди! Почти про каждого человека Настасья Гавриловна может рассказать такое, что заставляет остановиться и почтительно посмотреть на него.
Несколько дней, проведенных с бабушкой, наполнили Верочку неожиданными, сильными впечатлениями. Она чувствовала, как вся ее жизнь переворачивается самым решительным образом. Казалось, какой-то горячий ветер закружил ее и понес над землей с такой силой, что захватывало дух и невозможно было остановиться.
Вскоре Верочка поняла, что бабушка совершает экскурсии и прогулки по городу не только ради нее. Оказывается, Настасья Гавриловна, не жалея ни сил, ни времени, делала это неспроста.
Как-то за обедом, поглядывая на усталое лицо бабушки, Верочка сказала ей:
— Ты бы отдохнула, бабуся. Что ты все суетишься, куда-то бежишь, торопишься. Хочешь, я вынесу в сад качалку?
— Ну вот еще что выдумала, — рассердилась бабушка. — Отдыхать буду после, когда помру. А пока жива, надо работать. Жизнь не стоит на месте, не смотрит на стариков.
Она бодро поднялась из-за стола, собралась и снова ушла из дому.
Это были дни, когда бабушка занималась особенно важным для нее делом.
По настоянию Настасьи Гавриловны и некоторых партизан горком партии решил организовать городской краеведческий музей. Верина бабушка с особым рвением занялась этой работой. С утра до позднего вечера ходила по разным инстанциям, отвоевывала помещение, разыскивала полезных людей. Горком не ошибся, поручив такое важное дело Настасье Гавриловне, бывшей учительнице, а ныне пенсионерке, старому члену партии. Вскоре в отведенном для музея помещении появились педагоги, школьники старших классов, инвалиды войны, партизаны, подпольщики. Нашелся даже полковник в отставке, отличный знаток военного дела и истории, который рьяно принялся помогать Настасье Гавриловне.
В это важное дело бабушка вовлекла и Верочку. Каждый день аккуратно в назначенное время Верочка отправлялась в музей и вместе с Настасьей Гавриловной принималась за работу. Каждый день приносил новые открытия, и перед Верочкой постепенно возникала картина героической жизни народа, к которому принадлежала и она. Девушка так увлеклась музеем, что ее трудно было оторвать от дела даже в обед или в конце дня. За серьезное усердие и распорядительность ее быстро окрестили начальником штаба, и она так хорошо вошла в эту роль, будто и в самом деле всю жизнь занималась музейной работой. Ей казалось, что она принимает участие в создании интересной, увлекательной книги. Каждый день, проведенный в напряженной работе, был страницей этой рукописи.
По вечерам Верочка и Настасья Гавриловна пили чай и до позднего часа вели разговоры. Каждый раз, когда доводилось вспоминать о Верочкином отце, бабушка вдруг умолкала. В этом ее молчании чувствовалась какая-то обида. Однажды Верочка сказала:
— Папа вспоминает тебя, бабушка. И город ваш помнит, и про маму мне иногда рассказывал...
Бабушка отодвинула чашку и опять молча вздохнула. Взглянув на огорченное и немного растерянное лицо внучки, примирительно положила ладонь на Верочкину руку:
— Твой отец был хорошим человеком, внучка. Может, и сейчас таким остался. Но время отдалило его от меня.
— Он любит тебя, бабушка.
Старушка погладила Верочку по голове.
— Если бы жила Зина, все было бы иначе.
— Ему тоже жалко маму. Он не говорит, но я знаю, я все понимаю.
— За тринадцать лет он ни разу не приехал. Я все могу понять и простить. Но этого не понимаю. Ну да пусть, его совесть ему судья.
Она встала из-за стола и удалилась в комнату, где по ночам писала воспоминания для музея.
Верочка не сказала бабушке, что она сегодня получила письмо от отца, в котором он торопит ее вернуться в Москву, так как пора решать вопрос о дальнейшей учебе.
Забота отца на этот раз показалась Верочке слишком назойливой. Это сковывало ее собственную волю, и она смутно почувствовала, что в глубине души поднимается какая-то еще не осознанная, глухая сила протеста. Сердце подсказывало, что в ее жизни должен произойти важный поворот. Ей хотелось самой разобраться в том, что происходит, и она чутко прислушивалась к голосу сердца. Было жаль и отца, не хотелось обижать его, но и подчиниться она уже не могла. Привязанность к новому, живому делу становилась сильнее стремления устроить свою судьбу.
