Над Бабьим Яром памятников нет.

Крутой обрыв, как грубое надгробье.

Мне страшно.

                      Мне сегодня столько лет,

как самому еврейскому народу.

Мне кажется сейчас —

                                   я иудей.

Вот я бреду по древнему Египту.

А вот я, на кресте распятый, гибну,

и до сих пор на мне – следы гвоздей.

Мне кажется, что Дрейфус —

                                              это я.

Мещанство —

                      мой доносчик и судья.

Я за решеткой.

                       Я попал в кольцо.

Затравленный,

                       оплеванный,

                                           оболганный.

И дамочки с брюссельскими оборками,

визжа, зонтами тычут мне в лицо.

Мне кажется —

                        я мальчик в Белостоке.

Кровь льется, растекаясь по полам.

Бесчинствуют вожди трактирной стойки

и пахнут водкой с луком пополам.

Я, сапогом отброшенный, бессилен.

Напрасно я погромщиков молю.

Под гогот:

                «Бей жидов, спасай Россию!» —

насилует лабазник мать мою.

О, русский мой народ! —

                                      Я знаю —

                                                    ты

по сущности интернационален.

Но часто те, чьи руки нечисты,

твоим чистейшим именем бряцали.

Я знаю доброту твоей земли.

Как подло,

                что, и жилочкой не дрогнув,

антисемиты пышно нарекли

себя «Союзом русского народа»!

Мне кажется —

                        я – это Анна Франк,

прозрачная,

                  как веточка в апреле.

И я люблю.

                  И мне не надо фраз.

Мне надо,

               чтоб друг в друга мы смотрели.

Как мало можно видеть,

                                      обонять!

Нельзя нам листьев

                               и нельзя нам неба.

Но можно очень много —

                                       это нежно

друг друга в темной комнате обнять.

Сюда идут?

                  Не бойся – это гулы

самой весны —

                       она сюда идет.

Иди ко мне.

                   Дай мне скорее губы.

Ломают дверь?

                       Нет – это ледоход…

Над Бабьим Яром шелест диких трав.

Деревья смотрят грозно,

                                      по-судейски.

Все молча здесь кричит,

                                      и, шапку сняв,

я чувствую,

                  как медленно седею.

И сам я,

             как сплошной беззвучный крик,

над тысячами тысяч погребенных.

Я —

      каждый здесь расстрелянный старик.

Я —

      каждый здесь расстрелянный ребенок.

Ничто во мне

                     про это не забудет!

«Интернационал»

                            пусть прогремит,

когда навеки похоронен будет

последний на земле антисемит.

Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

я всем антисемитам,

                                как еврей,

и потому —

                  я настоящий русский!

Эта девочка из Нью-Йорка,

но ему не принадлежит.

Эта девочка вдоль неона

от самой себя бежит.

Этой девочке ненавистен

мир – освистанный моралист.

Для нее не осталось в нем истин.

Заменяет ей истины твист.

И с нечесаными волосами,

в грубом свитере и очках

пляшет худенькое отрицанье

на тонюсеньких каблучках.

Все ей кажется ложью на свете,

все – от Библии до газет.

Есть Монтекки и Капулетти.

Нет Ромео и нет Джульетт.

От раздумий деревья поникли,

и слоняется во хмелю

месяц, сумрачный, словно битник,

вдоль по млечному авеню…

Я улетаю далеко

и где-то в небе тонко таю.

Я улетаю нелегко,

но не грущу, что улетаю.

Так ударяется волна

о берег с гулом долгим-долгим,

и удаляется она,

когда считает это долгом.

Я над сумятицею чувств,

над миром ссорящимся, нервным.

Лечу. Или, верней, лечусь

от всех земных болезней небом.

Но вижу зрением другим,

как продают и продаются

и как над самым дорогим,

боясь расплакаться, смеются.

Он проплывает подо мной,

неся в себе могилы чьи-то,

помятый жизнью шар земной,

и просит всем собой защиты.

Он кровью собственной намок.

Он полон болью сокровенной.

Он словно сжатое в комок

страданье в горле у вселенной.

Повсюду базы возвели,

повсюду армии, границы,

и столько грязи развели

на нем, что он себя стыдится.

На нем окурки и плевки

всех подлецов любой окраски,

но в мглистых шахтах горняки

его похлопывают братски.

На нем, беснуясь, как хлысты,

кричат воинственно, утробно,

но по нему ступаешь ты

на каблучках своих так добро!

Вращайся, гордый шар земной,

и никогда не прекращайся!

Прошу о милости одной —

со мной подольше не прощайся.

Тобой я стану, шар земной,

и, словно доброе знаменье,

услышу я, как надо мной

шумят иные поколенья.

И я, для них сокрыт в тени,

ростками выход к небу шаря,

гордиться буду, что они

идут по мне – земному шару.