Настя Карпова Настя Карпова, наша деповская, говорила мне, пацану: «Чем же я им всем не таковская? Пристают они почему? Неужели нету понятия — только Петька мне нужен мой. Поскорей бы кончалась, проклятая… Поскорей бы вернулся домой…» Настя Карпова, Настя Карпова! Как светились ее черты! Было столько в глазах ее карего, что почти они были черны! Приставали к ней, приставали, с комплиментами каждый лез. Увидав ее, привставали за обедом смазчики с рельс. А один интендант военный, в чай подкладывая сахарин, с убежденностью откровенной звал уехать на Сахалин: «Понимаете, понимаете — это вы должны понимать. Вы всю жизнь мою поломаете, а зачем ее вам ломать!» Настя голову запрокидывала, хохотала и чай пила. Столько баб ей в Зиме завидовало, что такая она была! Настя Карпова, Настя Карпова, сколько — помню — со всех сторон над твоей головою каркало молодых и старых ворон! Сплетни, сплетни, ее обличавшие, становились все злей и злей. Все, отпор ее получавшие, мстили сплетнями этими ей. И когда в конце сорок третьего прибыл раненый муж домой, он сначала со сплетнями встретился, а потом уже с Настей самой. Верят сплетням сильней, чем любимым. Он собой по-солдатски владел. Не ругал ее и не бил он, тяжело и темно глядел. Складка лба поперек волевая. Планки орденские на груди. «Все вы тут, пока мы воевали… Собирай свои шмотки. Иди». Настя встала, как будто при смерти, будто в обмороке была, и беспомощно слезы брызнули, и пошла она, и пошла… Шла она от дерева к дереву посреди труда и войны под ухмылки прыщавого деверя и его худосочной жены. Шла потерянно. Ноги не слушались, и, пробив мою душу навек, тяжело ее слезы рушились, до земли пробивая снег… 1960 Взмах руки
Когда вы, из окна вагона высунувшись, у моря или просто у реки, в степи или у гор, надменно высящихся, увидите короткий взмах руки, — движением стремительным обдутые и полные своих удач и бед, о машущем, конечно, вы не думаете — вы просто тоже машете в ответ. Да и о вас не думает он, машущий. Непроизволен этот добрый взмах — солдат ли машет вам из роты маршевой или мальчишка с бубликом в зубах. И машут пастухи с лугов некошеных и рыбаки, таща в сетях кефаль, и пальчиками, алыми на кончиках, вас провожают ягодницы вдаль. О, взмах руки, — участья дуновение! О, взмах руки, — ничем ты не растлим средь века, так больного недоверием, доверья изначального инстинкт. И пальчиками, алыми на кончиках, все ягодницы всех на свете стран средь эдельвейсов, миртов, колокольчиков нас провожают в звезды и туман. Девчонок платья плетутся короткие. Девчонки машут с радостью такой! Всегда у рельс найдутся те, которые махнут — пускай ручонкой, не рукой. Девчонки в развалившихся сабо! Девчонки в ореолах из ромашек! Как будто человечество само себе, куда-то едущему, машет. 1960 Мед Я расскажу вам быль про мед. Пусть кой-кого она проймет, пусть кто-то вроде не поймет, что разговор о нем идет. Итак, я расскажу про мед. В том страшном, в сорок первом, в Чистополе, где голодало все и мерзло, на снег базарный бочку выставили — двадцативедерную! — меда! Был продавец из этой сволочи, что наживается на горе, и горе выстроилось в очередь, простое, горькое, нагое. Он не деньгами брал, а кофтами, часами или же отрезами. Рука купеческая с кольцами гнушалась явными отрепьями. Он вещи на свету рассматривал. Художник старый на ботинках одной рукой шнурки разматывал, другой – протягивал бутылку. Глядел, как мед тягуче цедится, глядел согбенно и безропотно и с медом — с этой вечной ценностью — по снегу шел в носках заштопанных. Вокруг со взглядами стеклянными солдат и офицеров жены стояли с банками, стаканами, стояли немо, напряженно. И девочка прозрачной ручкой в каком-то странном полусне тянула крохотную рюмочку с колечком маминым на дне. Но – сани заскрипели мощно. На спинке — расписные розы. И, важный лоб сановно морща, сошел с них столп российской прозы. Большой, торжественный, как в раме, без тени жалости малейшей: «Всю бочку. Заплачу коврами. Давай сюда ее, милейший. Договоримся там, на месте. А ну-ка пособите, братцы…» И укатили они вместе. Они всегда договорятся. Стояла очередь угрюмая, ни в чем как будто не участвуя. Колечко, выпавши из рюмочки, упало в след саней умчавшихся… Далек тот сорок первый год, год отступлений и невзгод, но жив он, медолюбец тот, и сладко до сих пор живет. Когда к трибуне он несет самоуверенный живот, когда он смотрит на часы и гладит сытые усы, я вспоминаю этот год, я вспоминаю этот мед. Тот мед тогда как будто сам по этим — этим — тек усам. С них никогда он не сотрет прилипший к ним навеки мед! 1960 |
