Могила, ты ограблена оградой. Ограда, отделила ты его от грома грузовых, от груш, от града агатовых смородин. От всего, что в нем переливалось, мчалось, билось, как искры из-под бешеных копыт. Все это было буйный быт – не бытность. И битвы – это тоже было быт. Был хряск рессор и взрывы конских храпов, покой прудов и сталкиванье льдов, азарт базаров и сохранность храмов, прибой садов и груды городов. Подарок – делать созданный подарки, камнями и корнями покорен, он, словно странник, проходил по давке из-за кормов и крошечных корон. Он шел, другим оставив суетиться. Крепка была походка и легка серебряноголового артиста со смуглыми щеками моряка. Пушкинианец, вольно и велико он и у тяжких горестей в кольце был как большая детская улыбка у мученика века на лице. И знаю я – та тихая могила не пристань для печальных чьих-то лиц. Она навек неистово магнитна для мальчиков, цветов, семян и птиц. Могила, ты ограблена оградой, но видел я в осенней тишине: там две сосны растут, как сестры, рядом — одна в ограде и другая вне. И непреоборимыми рывками, ограду обвиняя в воровстве, та, что в ограде, тянется руками к не огражденной от людей сестре. Не помешать ей никакою рубкой! Обрубят ветви – отрастут опять. И кажется мне – это его руки людей и сосны тянутся обнять. Всех тех, кто жил, как он, другим наградой, — от горестей земных, земных отрад не отгородишь никакой оградой. На свете нет еще таких оград. 1960 Уходят матери
Уходят наши матери от нас, уходят потихонечку, на цыпочках, а мы спокойно спим, едой насытившись, не замечая этот страшный час. Уходят матери от нас не сразу, нет, — нам это только кажется, что сразу. Они уходят медленно и странно, шагами маленькими по ступеням лет. Вдруг спохватившись нервно в кой-то год, им отмечаем шумно дни рожденья, но это запоздалое раденье ни их, ни наши души не спасет. Все удаляются они, все удаляются. К ним тянемся, очнувшись ото сна, но руки вдруг о воздух ударяются — в нем выросла стеклянная стена! Мы опоздали. Пробил страшный час. Глядим мы со слезами потаенными, как тихими суровыми колоннами уходят наши матери от нас… 1960 Размышления над Клязьмой Я шел по берегу вечернему, где сосны редкие, сквозные, по Клязьме с тихими вращеньями разводы плыли нефтяные. И размышлял я не без вескости, что мы (от века скрыться негде!) замутнены, как воды вечности, да и одной ли только нефтью… Я сам от этого поморщился. Ход мыслей был довольно плосок. Я сел послушать, как бормочется зеленым иглам на откосах. Коптил вдали заводик болшевский. От сосен шелест шел да шепот, а я сидел и думал: «Боже мой, как я состарился, должно быть!» А почему? Да потому, что я, себе придумывая бремя, не жил, как сосны, потонувшие в своем же лепете и бреде. Их вырубали потихонечку. Ножами тупо их саднили. Под ними с хриплым патефончиком галдели, пили и сорили. Но, даже не оставшись в целости, стоят, на это не пеняя, свой долг задумчивого шелеста все так же строго выполняя. Шуршат, с природой обрученные, в часы дневные и ночные, не глядя ни на копоть черную, ни на разводы нефтяные… Еще я наблюдал из рощицы, в задорный вслушиваясь гомон, как шли девчонки-фрезеровщицы к реке по берегу другому. Они устали все, наверное. В столовке чуть перекусили, а после, по обыкновению, стояли где-то в магазине. Но было столько в них свечения, когда они спускались к ивам, что я подумал – нет священнее природной тяги быть счастливым. Смеясь, друг друга в реку втаскивали, в реке визжали несолидно. И пели. Песни были так себе, но чем-то трогали их, видно. А невдали в закате брезжущем, острижены и грубоваты, стараясь выглядеть небрежнее, стояли юноши-солдаты. Наверно, были на учении. Попробуй сам поди поползай! Но то же самое свечение в них было, скрытое под позой. Солдаты, шуточки подбрасывая, курили «гвоздики» картинно. А рядом, самая прекрасная, река вперед себя катила. А я смотрел на них, завидуя, к себе испытывая жалость, и вера в истины забытые во мне тихонько воскрешалась. 1960 |
