Цари,

        короли,

                    императоры,

властители

                 всей земли

командовали парадами,

но юмором —

                    не могли.

В дворцы именитых особ,

все дни возлежащих выхоленно,

являлся бродяга Эзоп,

и нищими

               они выглядели.

В домах,

             где ханжа наследил

своими ногами щуплыми,

всю пошлость

                      Ходжа Насреддин

сшибал,

            как шахматы,

                                 шутками.

Хотели

           юмор

                   купить —

да только

               его

                    не купишь!

Хотели

           юмор

                   убить —

а юмор

           показывал

                           кукиш!

Бороться с ним —

                            дело трудное.

Казнили его без конца.

Его голова отрубленная

качалась на пике стрельца.

Но лишь скоморошьи дудочки

свой начинали сказ,

он звонко кричал:

                            «Я туточки!» —

и лихо пускался в пляс.

В потрепанном куцем пальтишке,

понурясь

              и вроде каясь,

преступником политическим

он,

    пойманный,

                       шел на казнь.

Всем видом покорность выказывал,

готов к неземному житью,

как вдруг из пальтишка выскальзывал,

рукою махал,

                     и тю-тю!

Юмор

         прятали

                      в камеры,

но черта с два удалось.

Решетки и стены каменные

он проходил насквозь.

Привык он ко взглядам сумрачным,

но это ему не вредит,

и сам на себя с юмором

юмор порой глядит

Он вечен.

              Он, ловок и юрок,

пройдет через все,

                            через всех.

Итак,

        да славится юмор!

Он —

        мужественный человек

В стране перлона и дакрона

и ставших фетишем наук

я вдруг услышал кровный-кровный

неповторимо чистый звук.

Для ветки птица – не нагрузка,

и на одной из тех ветвей

сидел и пел он, словно русский,

американский соловей.

Он пел печально и счастливо,

и кто-то, буйствуя, исторг

ему в ответ сирени взрывы —

земли проснувшийся восторг.

То было в Гарварде весеннем.

В нем все летело кверху дном,

в смеющемся и карусельном,

послеэкзаменно хмельном.

Студенты пели и кутили,

и всё, казалось, до основ

смешалось в радужном коктейле

из птиц, студентов и цветов.

Гремел он гордо, непреложно,

тот соловей, такой родной,

над полуправдою и ложью,

над суетливой говорней,

над всеми черными делами,

над миллионами анкет

и над акульими телами

готовых к действию ракет.

А где-то, в глубине российской,

такой же маленький пострел,

свой клювик празднично раскрывший,

его братишка русский пел.

В Тамбове, Гарварде, Майами

на радость сел и городов

под наливными соловьями

сгибались ветви всех садов.

Хлестала музыка, как вьюга,

с материка на материк.

Все соловьи поймут друг друга —

у них везде один язык.

Поют все тоньше, все нежнее

в единстве трепетном своем…

А мы-то, люди, неужели

друг друга так и не поймем?

Женщина с мужчиною одни

на мосту у сонной синей Сены —

над пустынным смыслом толкотни,

над огнями призрачными всеми.

Где-то там сменяются правительства,

кто-то произносит речи мудрые.

Это им отсюда еле видится,

словно Сена,

                    зыбкая и смутная.

Так стоят без слов,

                             без целования

под плащом прозрачным до зари,

будто бы в пакете целлофановом

всей земле

                подарок от земли!

Дай нам бог —

                      ни дома

                                  и ни прибыли,

ни тупой уютности в быту.

Дай нам бог,

                   чтоб, где с тобою ни были,

мы всегда стояли на мосту.

На мосту,

              навеки в небо врезанном,

на мосту,

              чья суть всегда свята,

на мосту,

              простертом надо временем,

надо всем,

                что ложь и суета.