ЮДО 1. Горюнья На далеких на полянах, Под вечерними цветами, С почернелыми устами, Изнывая в свежих ранах, Принагнулася Горюнья, Горя лютого пестунья. «Кто мне телушко изранил, Кто мне душу замутил, Кто утробу задурманил, Чудо-Юдо зародил? Там, во мне самой, Горюнье, Сердце Юдо шевелит, Алой кровушке-игрунье Путь плотинами прудит. Как у этого у Юда Пребольшая голова, Юдо в матери покуда, У Горюньи горя два: Как и первое мученье — Разродиться от плода. А второе замышленье — Первой горшая беда. Надо семени отцову, Зародившему во мне, Отомстить ему по-нову На воде или в огне. Помогите мне, козявы, Неулыбы, червяки! Протяните, злые травы, Ваши руки из реки! Как вошел он, подступился, Не узнала до сих пор. Со стыдом моим случился Не жених, а серый вор». На далеких на полянах, Под вечерними цветами, С почернелыми устами, Замышляет, мучась в ранах, Принагнулася Горюнья, Горя лютого пестунья. А на небе пожелтелом Пышет зраком угорелым, Оттопыривши губу, Смотрит на землю, покуда Сын утробный, Чудо-Юдо, Мечет мать свою в знобу. Декабрь 1906 2. Сосунок
Бежит зверье, бежал бы бор, Да крепко врос, закоренел. А Юдо мчит и мечет взор И сыплет крик острее стрел: «Я есть хочу, я пить хочу! Где мать моя? Я мать ищу. Лесам, зверям свищу, кричу, В лесах, полях скачу, рыщу. Те клочья там ужели мать? А грудь ее, цвет ал сосец? К губам прижать, десной сосать… Пропал сосун, грудной малец! Ах, елка-ель, согнись в ветвях, Склонись ко мне, не ты ль несешь Молочный сок в суках-сучках, Не ты ль меня вспоишь-спасешь? Ты, липа-цвет, своей рукой Прижми меня к груди своей! Я пить хочу, весь рот сухой, Теки млекóм, сочись скорей! Береза-мать, напой, укрой! Ты так бела, как тело — ты, Исколот рот, измят корой, И жилы все сухи, пусты». «Ну на, соси». И клонит ствол. И сок течет. И Юдо жив. Сосет и пьет. Вот день ушел. И сеет ночь по черни нив. И ночь ушла. Вот день опять, Листва шуршит и кроет мох. И ночь и день. Пора отстать. Уж голый ствол истек, заглох. Сорвался лес, стремглав бежит, И взрытый луг глушит бурьян. А Юдо мчит, в пустырь кричит: «Я сыт теперь, я сыт и пьян!» Февраль 1907 3. Владыка Упился березовым соком, Уселся на троне высоком Из желтых костей. «Ведите сюда, подводите, Калите железные нити Огня золотей». И всяких к ступеням престола Подводят раздетых догола, Со смертью в глазах. Иного раздуло горою, Толстел, за конторкою стоя, В бумажных рублях. Другой, словно волк отощалый, Шататься, проситься усталый По задним дворам. И тут же продажное тело, Избитое плеткой умело — Отрава векам. Тела за телами мелькают, Владыка очей не спускает И машет рукой. И нижет на прут раскаленный Палач, наготой распаленный, Спину за спиной. Сверкают владычные взоры На крики измученной своры Доживших людей. И плещут железные нити: «Ведите еще, возводите На трон из костей!» 1906 4. Купалóкала Как высоко, как далёко Купалóкала живет, Награжденья раздает. И куда ни глянет око, Тени темные идут, Свитки длинные несут. Кто убил дитя во чреве, Получает малый знак. Семь детей — вот это так. Кто повесился на древе, Получает за двоих. Кто повесил семерых — Получает полухвостье. Выжег город — три хвоста, Ход до Адова моста. Пропускается в Замостье, Кто в неделю навалил Тридцать девичьих могил. Из веков средневековья, Из старинных городов Тени тянутся без слов; Из-за крепостей Московья, Разукрашенных домов, С прибалтийских берегов, — Награжденья вожделея, Толпы темные идут, Счеты смерти подают. Купалóкала, хмелея, Лобызает верных слуг: Получай, любимый друг! Как высоко, как далёко Купалóкала живет, Награжденья раздает. И куда ни глянет око, Затемнило небосвод, Тьма в молчании идет. Январь 1907 |
