Я разжал пальцы, отшвырнув его от стены, развернулся и тяжелым шагом направился к лестнице, ведущей в ту квартиру, где мы сейчас жили с Настей.
Все общинники, толпившиеся в коридоре, молча расступались, провожая меня тяжелыми взглядами. Я даже не пытался тратить и без того скудные силы на то, чтобы понять, как именно они на меня смотрят. Осуждают ли? Считают, что я хладнокровно пожертвовал стариком, как пешкой на доске? Боятся ли, что завтра ради выживания базы я буду способен пожертвовать любым из них?
Это вечный, проклятый философский вопрос о том, чего стоит жизнь одного человека на фоне выживания всего коллектива. И на него нет однозначного ответа. Да и не жертвовал я полковником! Наш план выглядел абсолютно рабочим и надежным, и старик благополучно отошел бы, если бы не появился этот чертов Альфа, если бы мутант не просчитал всё наперед и не поджидал именно такого момента.
Я толкнул незапертую дверь квартиры.
– Не вини себя, – тихо сказала Настя, едва я переступил порог. Она шагнула навстречу, искренне пытаясь меня обнять, забрать часть этой неподъемной тяжести.
Но в порыве какого‑то дикого эмоционального срыва, ослепленный адреналиновым отходняком, я грубо оттолкнул ее руки.
– Нечего меня жалеть! – зло выкрикнул я, срываясь. – Лучше делом займись! Сколько у тебя стрел готово⁈ Или теплое местечко нашла?
– Ты чего? Ну и козел же ты… – сглотнув, тихо произнесла Настя. На ее глазах мгновенно проступили злые, обиженные слезы, и она резко отвернулась.
А мне захотелось взвыть. Хотелось крикнуть, чтобы она осталась, чтобы не уходила в соседнюю комнату. Сказать ей, что я просто смертельно устал. Что эта ответственность за жизни людей выжигает меня изнутри. Одно дело – командовать солдатами, которые по умолчанию готовы умереть, и твоя задача лишь минимизировать потери ради выполнения приказа. И совсем другое – нести ответственность за гражданскую общину. За напуганных людей, которые не умеют воевать, которые каждый день ждут от тебя чуда, сытости и безопасности. А ты берешь и вот так теряешь одного из самых важных членов своей стаи.
Я понимал, что сейчас мне бы просто заткнуться, успокоиться. Может, выхлопать залпом граненый стакан водки и рухнуть спать. Все эти обиды и вспышки ярости рвались наружу от запредельного истощения и от того, сколько дерьма на меня свалилось. У меня просто украли годы нормальной жизни. Я не знал, живы ли мои родственники, о которых упоминала Лена. Я собственными руками убил свою первую жену – да, она превратилась в безмозглую тварь и уже не была человеком, но память об этом всё равно рвала душу на куски…
– Вы позволите, товарищ командир? – раздался вдруг от дверей робкий, надломленный девичий голос.
В прихожую несмело заглянула та самая девчонка, которую наши парни буквально полчаса назад вырвали из рабства «волковских». Та, которая была измазана, но не растеряла красоту. Сейчас чистая, да и с косметикой, глаза искрятся.
– Чего тебе надо? – глухо спросил я, машинально подумав о том, что пора бы установить постоянный пост у дверей своей квартиры, чтобы сюда не шастали все кому не лень.
Пусть даже такие симпатичные. Девчонка стояла, переминаясь с ноги на ногу, и лупала на меня огромными глазами, в которых читался испуг, смешанный с каким‑то собачьим, абсолютным обожанием. Черт возьми, это, конечно, льстило эго, но когда она вообще успела проникнуться ко мне такими чувствами?
– Я… я хотела, чтобы вы знали, что я вам очень признательна, – сбивчиво, глотая слова, зашептала девчонка. – И что я готова быть… Если не побрезгуете, конечно. Потому что там, у них, я была… ну, вы понимаете, без желания. А с вами – с желанием. Я готова, я…
– Иди‑ка ты отсюда, девочка, – тяжело выдохнул я, потирая пульсирующие виски. – Я сейчас в таком состоянии, что пошлю тебя по такой‑то матери, и не посмотрю на смазливое личико. У нас на базе хватает мужиков, а ты девка справная, не пропадешь. А то, что было там… что эти ублюдки принуждали тебя их ублажать… Время сейчас такое скотское. На войне хуже всего всегда бабе, особенно такой красивой, как ты. А теперь пошла на хрен отсюда. А то как‑то несправедливо получается: свою женщину я только что на эмоциях обидел, а с тобой тут душеспасительные беседы веду.
Дверь за блондинкой тихо закрылась. Апатия и адреналиновый отходняк начали понемногу отступать, оставляя после себя глухую пустоту. Где‑то на краю сознания заворочалось чувство вины – я ведь и правда здорово зацепил Настю. Ладно, помиримся. А если она не понимает, что в таком аду эмоциональные срывы неизбежны, что съехать с катушек тут может каждый, и было бы куда ненормальнее, если бы этих сдвигов не было… Что ж, значит, нам с этой женщиной просто не по пути.
Вон, если что, возьму себе эту блондинистую красотку. Фигура точеная, личико кукольное – такую еще поискать надо. И я её даже не осуждал. Я прекрасно понимал её мотивы. В наших реалиях это не какая‑то форма проституции, это банальная форма выживания. Единственное оружие и актив, который остался у этой девицы – её молодое тело и смазливая мордашка. Вот она и пытается выгодно обменять их на гарантию безопасности, чтобы её личный «охранитель» всем этим пользовался. Грубо? Да. Но в точности так же грубо и прагматично, как и весь этот рухнувший мир.
С этими мыслями я прошел в спальню и рухнул на застеленную кровать. Прямо так, в грязной экипировке, в которой ползал по лесу и месил кровь на асфальте.
Я мгновенно ушел в тяжелый, вязкий сон. Он был рваным, тревожным, набитым какими‑то мутными кошмарами. Проснувшись, я не вспомнил ни единого сюжета, только липкий осадок мрачных эмоций. Но, поймав себя на этой мысли, я лишь криво усмехнулся: наша нынешняя реальность вызывала куда больше первобытного страха, требовала куда большего героизма и ломки себя, чем любые игры подсознания. Так что это был даже не кошмар. Так, рядовой сон эпохи апокалипсиса.
Я открыл глаза. В комнате царил полумрак.
– Сколько я проспал? – хрипло спросил я у копошащейся неподалеку Насти. Она сосредоточенно рылась в комоде с вещами.
Она не ответила. Ни звука, только скрип выдвижного ящика.
– Вещи собираешь? Решила съехать от меня? – прищурился я.
И опять упрямая тишина.
– Наверное, это и правильно, – слова срывались с губ сами, злые и ядовитые. Уязвленная гордость брала свое. – Раз ты настолько меня не понимаешь – скатертью дорога. Если захочешь, я вам на базе даже официальный свадебный обряд устрою. С тем, кого ты там себе следующим выберешь. Ну, или кто выберет тебя.
Сказал – и тут же мысленно обматерил сам себя. Я отчетливо поймал себя на мысли, что совершенно не хочу, чтобы Настя уходила. Но еще больше я не горел желанием участвовать в этих демонстративных бабских играх в молчанку. Какие к черту могут быть обиды? О чем вообще речь? Разве нам не хватает ежедневного кровавого стресса снаружи, чтобы еще и внутри устраивать этот цирк?
Я решительно, со стоном в затекших мышцах, поднялся с кровати и начал переодеваться, стягивая пропахшую порохом и потом куртку.
Я чувствовал спиной, как Настя украдкой бросает на меня тяжелые, выжидающие взгляды. Она всем своим видом вызывала меня на разговор. И, наверное, если бы я прямо сейчас переступил через себя и сказал ей хоть что‑то нормальное, у нас был бы шанс сесть и поговорить как разумные, адекватные люди.
Но проблема заключалась в том, что я абсолютно не чувствовал за собой вины. Ни капли. Ну, кроме того мимолетного эпизода, когда я грубо одернул ее руки, пока она пыталась меня успокоить. Но на фоне всего остального дерьма это казалось такой несущественной мелочью.
– Я напомню тебе, что это, вообще‑то, моя квартира. Так что я попрошу тебя убраться, – ледяным тоном процедила Настя.
– Настюша, вот правда… Может, не будем играть в эти детские игры? – я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает глухое, свинцовое раздражение. – Как же всё это сейчас глупо и неуместно. Хочешь, чтобы я ушел – я уйду. Но если ты планируешь трепать мне нервы и добавлять высосанные из пальца проблемы к нашему и без того катастрофическому положению, то я свалю отсюда еще быстрее.