Готов ли я стрелять по живым, нормальным людям?
Еще вчера, до того, как небо рухнуло нам на головы, я бы ответил: «Да, если это будет тактически необходимо для выполнения задачи». Моя подготовка не предполагала сантиментов.
Но сейчас, когда на улицах появились легионы ходячих мертвецов, ценность любой человеческой жизни — не зараженной вирусом или хрен знает чем — возросла кратно. Мы стали вымирающим видом. Стрелять в своих — это роскошь, которую мы больше не могли себе позволить. Особенно если человек пока просто орет за дверью.
Проблема заключалась в том, что я понятия не имел, что у этой бабы сейчас в руках. Кухонный тесак? Охотничье ружье покойного мужа? Кислота?
— Комитет госбезопасности! Выйти из комнаты с поднятыми руками! Немедленно! — включил я свой самый жесткий, стальной командный голос, который обычно заставлял людей инстинктивно вжимать головы в плечи.
— Пошли прочь, суки! Убью! — в ответ донесся сорванный, звериный визг.
Диагноз ясен. Острая стадия психоза на фоне шока. Это был крик абсолютно неадекватного, сломанного человека. Вести с ней переговоры было так же бесполезно, как с табуреткой.
— Слушай… А вдруг… вдруг этих тварей можно вылечить? Ученые найдут вакцину… — вдруг жалобно пискнула Лиза, опуская ствол. В ее голосе сквозила та самая опасная, липкая слабость, из-за которой в фильмах про зомби гибнут целые отряды.
— Если бы у бабушки был хрен, она была бы дедушкой, Лиза! — с ледяным раздражением процедил я, не сводя прицела с двери. — Вакцины нет. Тот кусок мяса в ванной уже мертв. Соберись, твою мать, иначе следующей сожрут тебя!
Я принял решение.
— Выводим сумасшедшую. Тварь в ванной пока оставляем здесь, под замком. Входную дверь закроем снаружи на ключ.
Я сделал два коротких шага, сгруппировался и резким, коротким ударом подошвы вышиб хлипкую дверь в гостиную. ДСП жалобно хрустнуло, дверь отлетела к стене.
Я ворвался внутрь.
Посреди комнаты, на фоне включенного телевизора, транслирующего помехи, стояла пожилая, растрепанная женщина в застиранном халате. В ее дрожащих, скрюченных руках ходуном ходил длинный кухонный нож для резки мяса. Глаза были безумными, зрачки расширены до предела.
Я не стал играть в благородство. Сократил дистанцию одним рывком, перехватил ее запястье жестким, болевым захватом и с хрустом вывернул кисть. Нож со звоном упал на паркет. Женщина охнула, но сопротивляться не стала — обмякла, словно из нее выпустили воздух.
Я развернул ее лицом к выходу и толкнул в спину. Она пошла вперед, слепо натыкаясь на косяки, как овца на заклание.
— Уводи ее на лестницу! Живо! — приказал я Лизе.
— Не убивайте Тимошеньку… Богом заклинаю, умоляю, не убивайте! — монотонно, как заведенная кукла, запричитала женщина, послушно волоча ноги к выходу. — У меня есть сбережения… золото есть… я всё отдам…
Она шла, не оборачиваясь, словно уже умерла внутри.
Глава 7
Сантименты. Неуместные человеческие сантименты и эмпатия. Нельзя было им поддаваться. Сейчас, когда старый мир сдох и некому его похоронить и он начинается гнить и разлагаться, эта минутная слабость, эта гребаная жалость могла аукнуться так, что мы все превратились бы в корм. Оставлять за спиной не зачищенную угрозу, даже запертую, — это преступление против выживания.
Я дождался, пока Лиза выведет причитающую мать на лестничную клетку.
Быстро, профессионально прочесал кухню: сгреб в рюкзак несколько банок тушенки из шкафчика, сбросил туда же пачку макарон и схватил с полки аптечку. Хотя мы еще вернемся в каждую квартиру. Но я решил иметь под рукой всегда «тревожный рюкзак». Вдруг бежать из подъезда? Схватил рюкзак, уже не так одиноко, можно при желании устроить беседу и с поедаемой тушенкой.
А еще я нашел просто отличный нож. Охотничий, не боевой, но рядом с ним. И по балансировке неплох. Прикрепил его к поясу, который тоже тут взял. Мне казалось, что вдумчиво порыться, так и оружие огнестрельное найдется. Но вот это точно позже.
Затем я подошел к двери ванной. Удары с той стороны стали яростными. Тварь чуяла свежее мясо. Скорее слышала.
Я перехватил ПМ, который забрал у Летехи, взвел курок. Резким движением левой руки я повернул флажок замка и распахнул дверь на себя.
На меня из темноты санузла с глухим рычанием бросилась туша.
— Бах!
Одиночный выстрел в упор, в замкнутом пространстве кафельной коробки, ударил по ушам так, что я чуть не оглох.
Промахнуться было физически невозможно. Пуля 9-мм разворотила голову ребенку лет десяти-одиннадцати. При жизни этот Тимоша был, судя по всему, крайне толстым, рыхлым и неповоротливым пацаном, закормленным бабушкиными пирожками. Эти же полезные, для меня, а не для парня, свойства сохранились в нем и после мутации: он двигался медленно и предсказуемо, как кусок сала по сковородке.
Тело с влажным чавканьем рухнуло на кафель, заливая розовый коврик черной густой кровью.
Я перешагнул через труп и двинулся дальше. Квартира была трехкомнатной.
Толкнув створку соседней спальни, я замер.
На широкой двуспальной кровати, поверх скомканного одеяла, лежала еще одна женщина — гораздо моложе той, что мы вывели. Вероятно, мама толстого Тимоши.
Она была мертва. Но умерла женщина не от зубов зомби.
Ее лицо исказила жуткая, неестественная гримаса боли, словно в момент смерти все мышцы свело судорогой, вены на шее вздулись почерневшими жгутами. Кожа имела тот самый характерный серо-зеленый, пепельный оттенок заражения.
Она мутировала во сне. И просто не проснулась, захлебнувшись собственной кровью или ядом, который превращал людей в монстров.
Значит, вирус передавался не только через укусы. Это было в воздухе. Или в воде. Или в наших собственных гребаных генах. В голове, программа ли, или закладка от бесконечных приборов и цифры…
Я медленно опустил ствол, глядя на искаженное лицо трупа.
Правила игры только что усложнились. И очень сильно.
Я немного причесал арифметику рассуждений героя, сделал акцент на тишине после выстрелов и усилил драматизм сцены в детской комнате.
— Те, кто уже спал… умерли во сне? — тихо, одними губами спросил я сам себя, не сводя глаз с искаженного лица мертвой женщины.
Мой мозг, заточенный на анализ, мгновенно начал выстраивать логические цепочки. Скорее всего, так оно и было.
Я начал прикидывать цифры. На улице, у нашего подъезда, мне поначалу казалось, что из окон сыплется целая армия. Но если отбросить панику и вспомнить чистую математику боя, то под козырьком и на ступенях мы накрошили от силы десятка четыре-пять «измененных». И это из здоровенного панельного дома на три подъезда и десять этажей!
Сколько людей должно было здесь проживать до сегодняшней ночи?
Сто двадцать квартир. Все сплошь «двушки» и «трешки». Даже если брать по минимуму, в среднем четыре человека на семью (а я отлично помню, как застройщик хвастался, что дом строился по льготным кредитам специально для многодетных), получалось не меньше четырехсот-пятисот человек только в нашей панельке.
Из них, допустим, полсотни выпрыгнули в окна или выломали двери в приступе кровавого бешенства. Еще сотня, возможно, мутировала прямо в своих кроватях, как этот толстый Тимоша в ванной. Но оставались еще те, кто, как эта женщина на кровати, просто тихо умерли от интоксикации во сне.
Арифметика выходила жуткой, кровавой и бессмысленной. Ясно было одно: вирус, программа в мозгу (или что это за дрянь) сработал избирательно. Он выкосил не всех. Процент выживших и не мутировавших — тех, кто обладал каким-то природным иммунитетом — мог быть значительно больше, чем наша жалкая компания из шести недоразумений на лестничной клетке. А значит, мы не одни. Значит, будет за кого и за что бороться.
Я не стал дожидаться возвращения Лизы. Сейчас счет шел на секунды — грохот выстрелов мог привлечь тварей с соседних улиц.
Я подошел к следующей двери на площадке и коротко, жестко ударил по ней кулаком.