Глава 16
Бумажная волокита – это больше половины от всего времени работы чиновника, управленца, который стремится сделать много хорошего своему городу, стране, как в моем случае – общине. Вот и работаю. Сопоставляю цифры, делаю расчеты, или принимаю чужие. Даже самые мелкие расчеты.
Уж не знаю, насколько на самом деле необходимо именно мне скрупулёзно подсчитывать всё, что поступает на наши склады, но окружающие утверждали, что такой журнал должен находиться под моим личным контролем.
Это был журнал прихода. Нет, не на работу, а продуктов питания, медикаментов и всех прочих ресурсов, которые мы добывали. Таблицы обновлялись ежедневно, пока продолжалась зачистка нашего микрорайона. Каждая найденная банка консервов, каждый мешок крупы, каждая упаковка лекарств рано или поздно оказывались в этих записях.
Теперь в нашем микрорайоне практически не осталось домов, где мы не побывали. Даже частный сектор обошли, хотя там пришлось изрядно повозиться. Одни хозяева успели укрепить свои жилища, другие погибли, третьи просто исчезли, оставив после себя запертые двери и совершенно нетронутые запасы.
Но какие запасы? Пусть война была совсем близко, граница с Украиной проходила в сорока километров, но как мне говорили, никто войны‑то собственно и не ощущал. Так что залежей тушенки, других консерв, важных вещей для выживания, найдено не было. Но то там что‑то и пару банок консервов, то там…
А солений, так и вовсе очень много. В зачищенных подъездах сейчас молодежь и те, кто у нас никак не определится с достойной специальностью, работают. Стаскивают все запасы на первый этаж, чтобы вывозить позже.
И всё это требовалось учитывать, перевозить, распределять и охранять. Журнал оказался таким огромным, что я даже удивился, где наши умудрились отыскать подобную бухгалтерскую книгу.
Открыл очередную страницу, взял блокнот и принялся записывать, сколько мы собрали урожая, какие нормы выходят на человека и сколько продовольствия имеется в запасе. Особенно интересовало, какое количество новых людей мы сможем принять до конца весны, не испытывая серьёзного недостатка в еде и сохраняя неприкосновенный запас. Ведь население нашей общины постоянно росло, и каждый новый человек означал не только дополнительные рабочие руки, но и ещё один рот, который нужно кормить.
Где‑то там, относительно недалеко, километрах в пяти, продолжал работать комбайн, убиравший овёс с бывшего колхозного поля. Картофель с соседних участков собирали отдельно, и эта работа тоже ещё не закончилась. Мне докладывали, что техника пока исправна, горючего хватает, а урожай оказался значительно лучше первоначальных ожиданий. Оставалось только надеяться, что мы успеем всё убрать до наступления настоящих холодов.
– Дофига! – прочитал я вслух внизу таблицы, где обычно писали «Итого».
И невольно улыбнулся. Это явно Валентина Петровна, впечатлённая количеством поступившей картошки, позволила себе небольшую вольность. Правда, рядом, в скобочках, стояли вполне конкретные цифры. Но слово «дофига» выглядело настолько неожиданно в официальном журнале, что настроение у меня заметно улучшилось.
– Действительно дофига, – пробормотал я, покачав головой.
Хоть одна хорошая новость за сегодняшний день. А то ведь медики тут успели озадачить. Сообщили, что начинают какие‑то эксперименты на мышах и что, по предварительным результатам исследований, у каждого из присутствующих в общине имеется некий ген или что‑то подобное, названное ими мутагеном. Причём у каждого! Иными словами, никто из нас не мог считать себя полностью защищённым от того, что происходило с людьми после апокалипсиса.
Это означало, что придётся и дальше бодрствовать по ночам, спать урывками днём и ближе к вечеру. Что постоянная усталость, уже ставшая привычной для большинства людей, никуда не исчезнет. А ведь приходилось ещё и работать, причём нередко буквально на износ. Люди строили укрепления, ремонтировали технику, возделывали огороды, охраняли территорию, занимались разведкой. И всё это в условиях, когда нормальный ночной сон мог оказаться смертельно опасным.
Наверное, многие мне изрядно завидовали, когда я, пусть и рискуя, всё‑таки спал ночью. Кстати, меня самого никто не проверял на наличие этого самого мутагена. Пока. И я не особенно стремился проходить обследование. Просто не хотел, чтобы возникало слишком много вопросов. Ну как так получается, что у всех обнаруживают нечто, связанное с возможностью мутации, причём в разных количествах, а у меня, как я подозревал, подобного вообще не должно быть?
Медики уже собирались определять, кто более подвержен изменениям, а кто менее. Возможно, со временем научатся выявлять какие‑то закономерности, разберутся, почему одни люди превращаются в молчунов, а другие продолжают жить почти нормально. Но пока всё это оставалось областью догадок и экспериментов. И лично мне совершенно не хотелось становиться одним из подопытных.
– Итак, картошки у нас на зиму будет полторы тонны… – произнёс я вслух и тут же сделал пометку: – Ничего пока не расходовать. Часть оставить на прокорм свиней.
Картошки нам хватит и той, которую собрали с возделанных огородов. И на посев следующего года останется достаточно. А вот то, что игнатовцы почти каждый день забивали свиней, причём уже совершенно исхудавших, едва державшихся на ногах животных, не оставляя практически никакого племенного поголовья, – это было неправильно. Я прекрасно понимал, что кормить огромное количество свиней сейчас нечем. Но ведь можно сохранить хотя бы часть комплекса, оставить маток и производителей, обеспечить минимальное воспроизводство.
Да, треть собранной нами картошки по договорённости должна была достаться Игнатову. У них тоже имелись свои огороды, причём весьма немаленькие. Но если грамотно распорядиться урожаем, можно было попытаться сохранить свинокомплекс. Конечно, не в прежних размерах и уж точно не в тех масштабах, в каких он работал до катастрофы. Однако по сути это стратегически важное предприятие, способное обеспечить нам продовольственную безопасность.
В конце концов, свинья – не просто несколько десятков килограммов мяса, а то и больше сотни, даже исхудавшей. Это возможность получать мясо постоянно, а не только до тех пор, пока не закончатся последние животные. Это жир, шкуры, субпродукты, возможность перерабатывать часть пищевых отходов.
Тем более, что на ферме есть оборудование для производства колбас.
И если сейчас пустить всё поголовье под нож, то через год мы будем вспоминать о свинокомплексе как о потерянном сокровище. А я не хотел, чтобы наши дети росли в мире, где мясо можно увидеть только в старых фильмах.
Тут же в голову пришла мысль: а как там дела у этого зека Бурова? Может быть, и он озаботился сохранением какого‑нибудь предприятия. На территории, которую он условно контролировал, находилась как минимум птицефабрика, где прежде выращивали бройлеров. Вроде бы имелась ещё небольшая частная свиноферма. Если Буров сумел сохранить хотя бы часть поголовья, то в будущем это могло дать ему серьёзное преимущество.
Так или иначе, но и Альфу, и Бурого приходилось постоянно держать в уме. Прямо сейчас мы, возможно, с ними не сталкивались, но я практически не сомневался, что подобное произойдёт в будущем. И к этому времени нам нужно стать сильнее. Не только в военном отношении, хотя оружие и подготовленные бойцы оставались важнейшими составляющими безопасности. Нужно иметь запасы, налаженное производство, работающую медицину и людей, которые будут понимать, ради чего всё это делается.
– Так что там по морковке… – пробурчал я, переворачивая очередную страницу журнала. – Вот же… к этому меня не готовили, чтобы я считал морковки.
Цифры начали сливаться перед глазами. Картошка, морковь, капуста, свёкла, крупы, консервы. Сколько поступило, сколько израсходовано, сколько испортилось. Я вдруг поймал себя на мысли, что за последние полчаса несколько раз перечитывал одну и ту же строку. И понял, что просто устал.