– А до этого кем была? – засмеялась сидевшая рядом женщина.
– Женщиной Корзуна, – совершенно серьёзно ответила Настя, а потом сама прыснула от смеха. – Почти одно и то же, только человеком быть спокойнее.
Они засмеялись.
И через несколько минут к бане прибежал посыльный.
Он сказал что‑то Монаху. Павел сначала не понял, потом переспросил. Его лицо изменилось настолько резко, что ближайшие женщины замолчали сами.
– Что случилось? – встревоженно спросила Элла, уже поднимаясь с лавки.
Монах посмотрел на неё, потом на остальных. То, что между ними было для парня не прошло мимо.
– На зачистке парень погиб, – глухо ответил он. – Из молодых. Сашка.
Светлана, до того стоявшая и бывшая олицетворением самого счастья… выронила таз, несмотря на то, что только‑что была распаренная и розовая, побледнела.
Все молчали и смотрели на нее, мать, которая только что лишилась сына. Из бани вышла женщина лет шестидесяти, хотя заходила в сорок. Ещё мокрая, на плечах полотенце, волосы прилипли к шее. Она услышала имя.
– Что с Сашей? – спросила она замогильным голосом, глядя на Монаха.
Павел отвёл глаза. Женщина сделала к нему шаг.
– Паша, что с моим Сашей? – повторила она уже громче, и голос задрожал. – Ты чего глаза прячешь? Что с ним? Он ведь жив?
Монах не смог ответить. И тогда она наконец поняла, приняла. Крик услышали даже на дороге. И уже не важно на молчунов. Она была бы готова сама, своими руками, из рвать.
К вечеру на третьем этаже и ниже собралось человек семьдесят, а потом, наверное, и больше. Никто митинг не организовывал. Сначала вышли несколько матерей, потом к ним присоединились другие женщины, мужчины, старики. Кто‑то пришёл поддержать. Кто‑то посмотреть. Кто‑то просто услышал крик и спустился вниз.
Тело Сашки уже принесли. Его матери рядом не было – женщину увели наверх, потому что она то рыдала, то начинала биться в истерике, то вдруг замолкала и сидела совершенно неподвижно.
Остальные молчать не собирались.
– Детей на убой посылаете! – выкрикнула женщина из толпы и шагнула вперёд. – Ему пятнадцать было! Пятнадцать!
– А завтра четырнадцатилетних поведёте⁈ – поддержал её мужской голос.
– Наших детей не трогать! – закричала другая мать, прижимая к себе девочку лет двенадцати. – Хотите воевать – сами идите!
Я стоял на ступеньках возле входа и молчал. Пусть говорят. Иногда человеку нужно выкричаться. Если сразу начать давить властью, он услышит только давление, а не слова.
– Корзун! – женщина, кричавшая первой, протолкнулась ближе. – Ты сам туда своих детей повёл бы⁈
Вот теперь стало тихо.
* * *
Я посмотрел на неё.
– Если бы другого выхода не было, повёл бы, – ответил я, чувствуя, как внутри уже поднимается злость. – И прежде чем начнёте орать дальше, выслушайте.
– Да что тебя слушать⁈ – женщина всплеснула руками. – Мальчика уже не вернёшь!
– Не вернёшь! – рявкнул я так, что она отшатнулась. – Мир уже не вернешь. И хотите жить иначе? Живите! Как? Они – дети? Нет, сейчас нет детей. Мы и так, Господь миловал… Жалко, но ничего не меняет.
Позади толпы показалась возвращавшаяся группа. Я увидел Литеху.
– Всем быть здесь! – жестко припечатал я.
И вот тогда меня сорвало.
Он шёл рядом с Лизой, серый, будто постаревший за несколько часов. Андрей с Борцом двигались следом. Подростков среди них уже не было.
– Литеха! – заорал я.
Лёха остановился. Лиза сразу посмотрела на меня и, наверное, всё поняла.
– Иди сюда, гнида!
Он подошёл. Я спустился со ступеней ему навстречу. Взял за ворот и потянул в квартиру, только Черный, прибежавший на такое вот дело, и успел проскользнуть внутрь, пока я захлопнул дверь.
Почти тут же мой кулак прилетел ему в лицо.
– Ты за них отвечал, – прошипел я.
Потом я слушал Лейтенанта, смотрел на его поведение и понимал. Нельзя… мне никак нельзя было делать из мужика козла отпущения. Дело даже не в том, что другие не поймут.
Вышел к людям. Посмотрел на всех строго. Тут уже были бойцы. Еще одна плохая новость – Гусь потерял человека и двое раненных, уже в руках медиков. Но эта потеря вставила мозги на место.
– Вот вам ответ! – я оглядел всех, до кого дотянулись глаза.
Стояли на лестнице, в тамбуре, сверху, снизу. Впереди Светлана, мать того парня.
– У нас есть и другие потери. Один воин, профессионал, погиб. Двое раненных. Да, Сашка. Жалко… Но, мать вашу! – я заорал. – Но теперь послушайте другое! Вы хотите, чтобы я сказал вам правильные слова? Чтобы пообещал, что больше никто из детей никогда не рискует? Не скажу. Потому что это будет ложь! Сказки закончились, их не услышите.
Я шагнул ближе к людям.
– Старого мира нет! Всё! Кончился! Там можно было посадить ребёнка за парту, пожаловаться директору, вызвать милицию, скорую, пожарных. Можно было сказать пятнадцатилетнему пацану: твоя работа – учиться, играть в компьютер и не курить за гаражами. Я бы двумя руками голосовал за такой мир! Только его больше нет!
Кто‑то попытался возразить.
– Рот не смей открывать! – зло я сказал этому мужику. – Ты вообще бесполезный для общины. Осваивай ремесло, менеджер хренов.
Меня было не остановить.
– Где взрослые, которые всё сделают за них⁈ Покажите мне! Где армия? Где милиция? Где спасатели? Где тысячи здоровых мужиков, которые придут и очистят нам город? Их нет! Мы считаем каждого, кто способен держать копьё. Мы считаем патроны. Таблетки. Банки тушёнки. Литры воды. Мы радуемся, мать вашу, бане в шестистах метрах от дома, как открытию пятизвёздочного отеля! Потому что теперь всё имеет цену!
Я ткнул пальцем в сторону серых высоток.
– Там молчуны. Дальше будут другие люди, и далеко не все захотят с нами дружить, но или в рабство, а некоторые из вас уже насладились им. Там голод. Там болезни. Потом придёт зима, и ей будет глубоко плевать, исполнилось нашим детям восемнадцать или нет! Вы хотите посадить их в десятиэтажку, закрыть дверь и сказать: сидите, взрослые сейчас построят вам безопасный мир? Не построим! Нет больше кокона! Ни для них, ни для нас!
Одна из женщин заплакала.
– Сашку не послали первым. Его не использовали как мясо. Рядом были взрослые. Он должен был смотреть и учиться.
Я замолчал на несколько секунд. Теперь мне самому пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить.
– Но в последние секунды Сашка увидел молчуна и закрыл собой других детей. Он мог рвануть к спасению. Не рванул. Оттолкнул девчонку себе за спину и принял тварь на копьё. Он спас её. Может, ещё одного. Поэтому не смейте превращать его смерть в рассказ о том, как взрослые погнали ребёнка на убой. Это неправда. Мы виноваты в другом. Мы должны были дать ему возможность учиться и не допустить ситуации, когда ему пришлось становиться взрослым за три секунды.
Теперь стояла абсолютная тишина.
– А дальше решайте сами, – сказал я, обводя людей взглядом. – Я никого здесь не держу. Не согласны с тем, как живёт община, – говорите. Не согласны с приказами – обсуждаем, пока есть время обсуждать. Хотите забрать своих детей с подготовки – забирайте. Никто не потащит их силой. Но если вы хотите сами решать, то уходите и решайте. Пусть останутся те, кто готов работать, сражаться.
Я посмотрел на женщин в первых рядах.
– Но если остаётесь здесь, примите одну вещь. Работать будут все, кто способен работать. Учиться защищаться будут все, кто способен держать оружие. Потому что я не собираюсь растить беспомощных детей, которых через год сожрёт первая тварь только потому, что сегодня нам страшно дать им копьё.
– Им пятнадцать лет, – тихо произнесла одна из матерей, уже не крича.
– Именно поэтому я хочу, чтобы в шестнадцать они были живы, – ответил я, глядя ей прямо в глаза. – А для этого им придётся научиться жить в мире, который нам достался. Не в том, который мы хотели бы им оставить.