Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Зал выдыхает.

Студенты собирают вещи и снова разговаривают; напряжение растворяется в обычных звуках людей, которым больше не нужно неотрывно следить за происходящим. Я подгадываю момент так, чтобы выйти одной из последних: сейчас не хочется пытаться завязать общение, если вообще кто-нибудь захочет со мной разговаривать. Разумеется, никто не хочет.

На обратном пути наверх лестница кажется длиннее, чем на спуске. Ноги тяжёлые, в руках чуть покалывает, как всегда после того, как я прикасалась к мёртвым без защитных чар и ритуалов, смягчающих соприкосновение. Кость узнала меня, а я — её, и после этого обмена осталось нечто: призрак чужого страха под самыми рёбрами.

Но, поднимаясь по лестнице, я думаю не об этом.

Думаю о том, как он посмотрел на меня, когда спросил: «Как?»

Думаю о том, что для меня он выбрал другую кость, не ту, которую давал остальным, — проверял меня, чтобы убедиться, что я здесь на своём месте.

И думаю о том, как менялся зал в его присутствии: всё становилось напряжённее и чётче. А я не могла понять, чего больше боюсь: что он увидит меня или… что вовсе не увидит.

Что-то началось.

Я просто ещё не знаю что.

Но кость знала.

И, думаю, Вейл тоже.

Глава

четвёртая

САТУРНА

Я сплю так хорошо, как не спала уже много лет.

Матрас удобный, одеяла тяжёлые, и, должно быть, пока я была в склепах, кто-то из прислуги заходил в комнату: к моему возвращению в камине горел огонь. Я уснула, глядя на пламя, и проснулась, когда от него остались угли, — в тепле, тишине и полном одиночестве. Несколько секунд спросонья не могла понять, где нахожусь.

Потом вспомнила. Мортис. Склепы. Кости.

Руки.

Его руки.

Профессор Вейл.

Я заталкиваю эту мысль поглубже, чтобы не задерживаться на ней, надеваю шерстяное платье и иду искать уборную, а потом — завтрак.

Утром трапезная совсем не такая, как за ужином. Тише, соннее; студенты склонились над мисками каши, совершенно не похожей на жидкое серое месиво, которое я с детства варила на нашей плите. Эта каша густая, золотистая, сладкая, со сливками, струйкой мёда и тушёными сливами сбоку. Снова свежий хлеб, сливочное масло и чайник крепкого чёрного чая, при виде которого у меня расширяются глаза.

Я ем одна, но это уже не так больно, как вчера вечером. Начинаю привыкать к здешнему одиночеству. Оно совсем не похоже на одиночество дома. Здесь быть одной кажется естественным и временным, а дома его бесконечная тяжесть часто раздавливает меня. Потому что неестественно разом потерять отца и сестру, а потом ухаживать за матерью, которая ещё мгновение назад была собой — непростой, но самостоятельной, — а в следующее превратилась в собственную оболочку. Думаю, у тех, кто ухаживает за близкими, есть своё особое одиночество.

Когда я поднимаюсь по пандусу в западный корпус, мысленно приветствуя по дороге череп Детона Моро — сегодня без подношения, но завтра принесу ему что-нибудь, если найду достойное, — мысли о маме так поглощают меня, что я забываю: наверное, стоило бы немного поволноваться. Вчера мне выдали расписание, и сейчас — «История Мортис». Казалось бы, лёгкое, но познавательное занятие, однако после вчерашнего вечера с Вейлом я уже не знаю, чего ждать.

Но аудитория истории высокая, светлая и опрятная — полная противоположность склепам. В высокие окна льётся утренний свет, посеревший от тумана, а стены заставлены полками, набитыми так плотно, что камня за ними не видно. Здесь настоящие парты, с чернильницами и промокательной бумагой для тех, кто предпочитает чернила графиту, впереди — кафедра, и всё на каждой поверхности расставлено с безжалостной точностью человека, который заметит, даже если на его вещи подышать, не то что потрогать.

Я сажусь ближе к середине. Веронелль — на два ряда впереди, её коса тёмной полосой лежит на высоком воротнике платья, сегодня чуть мерцающего угольно-серого, с чёрным лифом. А на дальнем конце моего ряда — сереброволосая девушка в кремовом платье с оборками и кружевной нижней юбкой; в таком наряде она кажется ещё более неземной. Хотя занятие ещё не началось, перед ней уже раскрыта кожаная тетрадь, и она что-то пишет мелким аккуратным почерком. Когда я сажусь, она не поднимает глаз.

Раздаётся звон колокола, и ровно с первым ударом в аудиторию входит профессор Рената, словно стояла за дверью и ждала сигнала. На класс опускается облако приторно-сладких сиреневых духов.

Она худая, с прямой спиной, седые волосы туго стянуты, а лицо словно существует только для того, чтобы выражать неодобрение. Платье тёмное, простое, застёгнуто до запястий; маленькие круглые очки, поверх которых она смотрит чаще, чем сквозь них.

Она подходит к кафедре, открывает уже приготовленную книгу и без приветствия начинает:

— Мортис основал в 1302 году человек по имени Эдуардо Спанелли, который, по общему мнению, был… неудачником. — Последнее слово звучит язвительно, и она смотрит на нас так, словно мы все — будущие неудачники.

— Он не мог удержаться ни на одной работе и не сумел найти покровителя. Его изгнали из Ауремонте за искусство, которое Священный город счёл мерзостью, и он перебрался в Сольяно, где нравы были более свободными. В конце концов он оказался здесь, на никому не нужном острове посреди лагуны, и построил университет, о котором никто не просил. Затея ради тщеславия, если угодно.

— Пятьсот лет это заведение влачило безвестное существование. Без средств. Без доброго имени. Сюда семьи отправляли детей, с которыми не знали, что делать. Будто это место предназначалось для наказания. — Её взгляд медленно, бесстрастно скользит по аудитории. — А потом пришла чума, и всё изменилось. Мёртвых становилось больше, чем любая деревня успевала хоронить. Целые семьи исчезали разом, и уже некому было опознать тела в ямах. Старые погребальные обряды нельзя было совершать с такой скоростью и в таких количествах. В наиболее пострадавших деревнях мёртвые начали подниматься сами. Немногие, но достаточно, чтобы вызвать тревогу. Живые принялись жечь свои кладбища и засыпать землю солью. Некромантов посылали упокоить тех, кого удавалось, и уничтожить остальных. Эти годы принесли нашей науке немало знаний.

Она надолго умолкает, отводя взгляд, словно погрузившись в размышления.

— Мы также узнали: хотя некоторые умершие от чумы вновь поднимались на ноги, превращаясь в бездушные мерзости, которых мы называем Пустыми людьми, а неофициально — Пустыми, до остальных добраться не удавалось вовсе. Мы снова и снова предпринимали попытки, как положено: лучшие из наших некромантов тянулись сквозь Завесу, но умерших от чумы нигде не было.

Я невольно содрогаюсь. Пустые люди были именно тем, о чём она говорила, — бездушными телами, которые не желали оставаться мёртвыми. К счастью, встречались они редко, но и одного хватало, чтобы вселить ужас. Несколько лет назад такой появился на севере нашего острова: местный рыбак умер от чумы, а потом внезапно поднялся из могилы, уже наполовину разложившийся. Пришёл в свой прежний дом и до смерти перепугал семью. Помимо того, что с него отваливались куски плоти и костей, разум его был опустошён, в нём ничего не осталось, и всё же он двигался так, будто им кто-то управлял. В конце концов вызвали некроманта из Мортис, чтобы с ним покончить способом, которому меня, уверена, когда-нибудь научат.

Вот одна из причин, по которым я рада нашему ведьмовскому обычаю хранить черепа. Он не даёт никому вернуться Пустым. Хотела бы я только читать кости отца и сестры так же, как кости любого, кто не умер от чумы.

Рената откашливается, и я вновь сосредотачиваюсь.

— Наша наука так и не дала этому полного объяснения, — продолжает она, словно читая мои мысли. — Это считается общепризнанным пределом нашего искусства. Вы встретитесь с этим в материалах четвёртого курса, хотя ответов там не будет. Как бы то ни было, искусство, которое Ауремонте осудил, стало единственной преградой между цивилизацией и её неуправляемыми мёртвыми. Появились деньги. Появились студенты. Появилось пристальное внимание. А вместе с ним — и ожидания.

8
{"b":"982682","o":1}