Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— И всё же мне кажется, вы не замечаете моих усилий.

Некоторое время так разговариваем, играя роли. Наконец вокруг нас разгорается зелень, его жизненные силы, кажется, полностью восстанавливаются, а Хетч и остальные перестают обращать на нас внимание.

В конце концов встаём под предлогом, что покажу работу в склепах, хотя и это само по себе, наверное, подозрительно; выходим, бок о бок идём по длинному коридору обратно к моему крылу, связующая нить гудит между нами.

Дверь моей комнаты закрывается, оба разом громко выдыхаем.

Он идёт к кровати, садится, пока я запираю дверь, потом сажусь рядом.

Какое-то время молчим.

— Сегодня ночью в преподавательские покои тебе нельзя, — говорю.

— Знаю. Но и в твоей кровати спать не буду.

— Если скажешь, что не хочешь ставить меня в неловкое положение, я потеряю последние остатки самообладания.

Смотрит на меня, открывает рот, закрывает, решив, что спор того не стоит.

— Хорошо.

— Хорошо.

— Буду спать в кровати. — Пауза. — И не стану тебя трогать.

Сглатываю. Можете трогать, если хотите.

Но нет, нет, в глубине души я всё ещё зла; к тому же теперь власть у меня. Без меня он буквально снова умрёт, и, откровенно говоря, не знаю, хватит ли сил вернуть ещё раз.

— Будем вести себя очень цивилизованно, придётся делать вид, будто это не самая странная ситуация, в которой когда-либо оказывались двое. Согласен?

— Договорились.

Темнейшее искусство (ЛП) - _1.jpg

Договорённость держится примерно до середины ночи.

Не знаю, когда поворачиваюсь я, когда он. Знаю лишь: комната темна, одеяло, которое положила между нами, как временную стену, почему-то больше не между нами; проснувшись, лежу на боку, прижавшись спиной к его груди, расслабленная тяжёлая рука поперёк талии, тёплое дыхание на шее сзади. Жёлто-зелёная связующая нить между моей и его грудью яркая, ровная.

Снова закрываю глаза, позволяя насладиться его близостью, теплом объятий во сне; последнее, что замечаю, прежде чем снова провалиться, — жёлтая зелень у моей груди пульсирует в такт его дыханию, не моему.

Глава

двадцать четвёртая

БАЗ

Мне снится, что я стою в воде.

Это не море: у воды нет горизонта, нет дальнего края, который я мог бы разглядеть, а небо над ней — вовсе не небо. Это… земля. Красная земля, тускло светящаяся, словно подсвеченная снизу, а над ней — давящая чернота. Вода доходит мне до колен; она холодная и древняя, и под поверхностью виднеются какие-то очертания. Я не смотрю прямо на них, потому что какая-то часть меня знает: этим я приглашу их посмотреть на меня.

Передо мной дверь. Не дверь в стене, а просто дверь, стоящая в воде. За её стеклом — золотой свет и какой-то звук, который я почти могу расслышать, может быть, смех. И с той безусловной уверенностью, какая бывает во сне, я знаю: если открою её, уже не вернусь.

Моя рука лежит на ручке.

И тут что-то находит другую мою руку.

В этом холодном месте оно немыслимо тёплое. Я опускаю взгляд и вижу пальцы, обхватившие мои. Поднимаю глаза вдоль руки — и вот она: тёмные распущенные мокрые волосы, белые, как кость, глаза. Она сильно тянет меня, так, как оттаскивают человека от края пропасти, и я выпускаю ручку и позволяю увести себя от золотого света. Свет гаснет за нашими спинами, дверь закрывается, и где-то в тёмной воде под нами отворачивается нечто огромное и терпеливое, таившееся в глубине.

Просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и не сразу вспоминаю, где я. Переворачиваюсь и вижу, что совсем рядом спит Сатурна, и от одного её вида теперь грудь словно сжимает тисками.

Не пытаюсь унять боль и рассматриваю её лицо. Щека под скулой уже не так запала, как вчера. Лиловые тени под глазами побледнели. Рука расслабленно лежит между нами на стёганом одеяле, рукав ночной сорочки задрался до локтя, обнажив нежную кожу.

Эта женщина убила себя ради меня, внезапно осознаю я.

Не в буквальном смысле, конечно: мы оба здесь, оба дышим, оба живы. Но я знаю, что она взяла собственную жизнь и укоротила её на какую-то неведомую величину. Всё время, сколько бы мне ни осталось, я потрачу на то, чтобы отплатить ей за это, и пока не знаю как.

Она шевелится во сне, и её рука на одеяле находит мою. Подчиняясь какому-то странному инстинкту, её пальцы переплетаются с моими, и она снова погружается в сон, а я держу её за руку, закрыв глаза и притворяясь, что всё ещё сплю.

По-настоящему она просыпается через несколько минут.

Её пальцы один раз сжимают мои, потом она замирает, как бывает с людьми, когда они понимают, что тело что-то сделало, пока мысли были в другом месте. Я открываю глаза в тот миг, когда она открывает свои, и наши взгляды встречаются.

Её щёки тут же розовеют.

Возможно, это самое милое, что я когда-либо видел.

— Доброе утро, дорогая.

«Дорогая» просто срывается с языка. Не уверен, называл ли я её так раньше. Если называл, то не помню. Этого достаточно, чтобы она незаметно отняла руку. Наверное, я слишком напорист. Приходится напоминать себе, что, несмотря на всё случившееся, мы по-прежнему всего лишь преподаватель и студентка.

— Доброе утро, — наконец говорит она, прочистив горло. Садится, и до меня доносится запах лавандовой воды от её волос. Я позволяю себе один медленный вдох. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, чем вчера, — признаю я. — Не хорошо, но лучше.

— Проспал всю ночь, ни разу не проснувшись?

— Похоже на то, — отвечаю я, вытягивая руки над головой.

Она воспринимает это как сигнал вылезать из постели и в своей ночной сорочке осторожно перелезает через меня.

— Спущусь в трапезную за завтраком для нас, пока народ не набежал, — говорит она, стоя посреди комнаты. — Ты справишься четверть часа без меня или нужно вернуться быстрее?

— Переживу. Неси яства, — говорю ей, и живот вдруг урчит. Я ничего не ел с тех пор, как меня, ну, воскресили, и, кажется, тело наконец сообразило, чего ему не хватает.

— Принесу тот хлеб, который по доброй воле никто не ест, тушёные фрукты и овсянку.

— Мне нравится хлеб, который по доброй воле никто не ест.

— Кто бы сомневался.

Она встаёт и начинает одеваться, а я снова отворачиваюсь, чтобы не смущать её, хотя что-то в том, как она это делает, наводит на мысль, что ей хочется, чтобы я смотрел. Возможно, так оно и есть, но сейчас я рисковать не стану, когда мы вынуждены находиться так близко друг к другу. Если возникнет неловкость, она может остаться с нами очень, очень надолго.

Хм-м. Откладываю эту мысль на потом.

Одевшись, она выглядит, как всегда, восхитительно и говорит:

— Если почувствуешь, что дело заходит слишком далеко, ложись и не сопротивляйся. Я вернусь, прежде чем это станет опасным.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты любишь командовать?

— Всю жизнь, — отвечает она, поворачивается и уходит.

Двадцать минут без неё неприятны, но не катастрофичны. Связующую нить я не вижу, зато чувствую, как она неуклонно истончается по мере того, как Сатурна спускается вниз, а потом голова начинает кружиться, словно кровь не добирается куда следует. Откидываюсь на подушки и начинаю закрывать глаза, но тут понимаю, что это может стать роковой ошибкой. Поэтому продолжаю смотреть в потолок и считаю рёбра свода, пока не теряю нить.

И всё это время мысли не дают мне покоя.

К чему приведёт наше положение?

Как мне прожить так остаток второй жизни? Быть в буквальном смысле привязанным к Сатурне Грейторн — исход отнюдь не ужасный, но ведь я потому её и не целовал, потому и не поддался жгучему желанию обладать ею, что у нас ничего не вышло бы. Она моя студентка, а за связь со студенткой меня уволят, и, как бы я ни заигрывал с такой перспективой, я не могу рисковать, если это привлечёт внимание и к ней. Она тайная ведьма, вынужденная скрываться, и чем меньше за ней наблюдают, тем лучше.

49
{"b":"982682","o":1}