Она протяжно выдыхает.
— Спасибо, что не споришь со мной.
— Дорогая, ты ведь не спрашивала. Ты ставила перед фактом, чтобы я понимал, что ты делаешь. Я бы поспорил, если бы думал, что смогу победить. Здесь не смогу. Не уверен, что вообще хоть в чём-то могу тебя одолеть, моя ведьма.
Её щёки снова розовеют.
— К тому же, — добавляю я, — если увидишь бабушку, может, спросишь её, как отключить эту связующую нить.
Румянец сходит с её щёк.
— В каком смысле?
— В том смысле… — Я указываю туда, где не вижу нити, но чувствую её гудение, словно держу ладонь у статического заряда. — Так не может продолжаться вечно. Мы с тобой буквально привязаны друг к другу — за бёдра, за грудь или где там ещё.
— За грудь, — тихо отвечает она. — Нить идёт от моей груди к вашей.
Она выглядит такой удручённой, что я понимаю: возможно, мои слова прозвучали немного бессердечно.
— Я говорю это не потому, что не хочу быть рядом с тобой, — поспешно добавляю я. — Просто знаю, что такое положение не идёт на пользу ни одному из нас, особенно тебе.
Она кивает.
— Я знаю.
И берётся за дело. Отодвигает ковёр, берёт с прикроватного столика мел и чертит на голых каменных плитах небольшой круг — одно кольцо с четырьмя сигилами — так близко к кровати, что я могу дотянуться до меловой линии прямо со своего места. В центре она ставит медный таз с черепом Морены, тот самый таз из аудитории Полуночных занятий; пустые глазницы её сестры смотрят мне прямо в душу. Потом Сатурна раскрывает гримуар у северной точки круга, прокалывает большой палец маленьким ножом, обходит круг и даёт крови капать на мел.
Я не могу оторвать глаз и молча наблюдаю за всем, впитывая ритуал. Впервые я вижу со стороны, как творит магию ведьма, — то, что удаётся увидеть очень немногим.
Как только её кровь касается мела, у рук вспыхивает жёлто-зелёное статическое свечение и пробегает по кругу кольцом света.
Она опускается на колени внутри круга, рядом с черепом, и смотрит на меня.
— Оставайся там, — говорит она. — Если нить потянет тебя, не сопротивляйся. Не думаю, что она может куда-то тебя утащить. Меня не будет несколько минут. Может, чуть дольше. Я вернусь.
— Волшебница?
Она останавливается.
— Что?
— Пожалуйста, вернись.
Она ничего не отвечает. Только слабо, нежно улыбается, кладёт ладонь на череп Морены и начинает произносить островные слова.
Я наблюдаю за некромантией почти двадцать лет, а в этой школе практикую её три года. Знаю, как магия Мортис выглядит со стороны: круг, мел, древний язык, размеренное дыхание. Её метод прежде всего холоден и точен.
Но то, что я вижу сейчас, совсем на это не похоже, ни капли.
Слова звучат в глубине её горла — глухие и резкие. Она произносит их тихо, потом громче. Жёлто-зелёный свет у её рук разгорается и узором взбирается по предплечьям; меловой круг вокруг неё ярко вспыхивает. Медный таз с черепом сестры издаёт слабый низкий гул, который я сначала чувствую грудью и только потом слышу. Воздух в комнате электризуется, как во время зимней грозы над лагуной: давление падает, волоски у меня на загривке встают дыбом, запах озона становится таким резким, что словно потрескивает.
Я настолько зачарован, что забываю дышать.
Связующая нить между нами теплеет, и сперва я чувствую натяжение, словно меня тянут к кругу. Потом оно прекращается, и всё будто перестаёт идти в одну сторону: что-то проходит от Сатурны ко мне, сквозь меня и дальше, в какой-то иной мир. Я словно окно, в которое она протягивает руку.
Её глаза закатываются и белеют, превращаясь в неглазурованный фарфор, за которым ничего нет; губы беззвучно шевелятся.
Её больше нет в этой комнате. Не знаю, где она, но знаю, что там меня нет. Нить, проходящая сквозь мою грудь, натягивается, замирает, дрожит, ослабевает. Чувствую, как она тянется куда-то, потом ещё дальше. Будто не может найти того, что ищет. Я ощущаю лишь её руку, которая вслепую шарит сквозь мою грудь в поисках чего-то, чего не оказалось там, где она ожидала.
Потом она всхлипывает, не открывая глаз.
Затем ещё раз, уже громче, и вздрагивает.
Жёлто-зелёный свет у её рук вспыхивает и тускнеет. Нить внутри меня один раз сильно дёргает и отпускает. Она возвращается в своё тело, глаза опускаются, и я снова вижу их морскую синеву; она падает вперёд, на руки, над кругом и черепом Морены.
Она плачет.
Я мгновенно соскакиваю с кровати. Одеяло тянется за мной, путается в ногах; я отбрасываю его ногой и опускаюсь на колени рядом с ней, внутри круга. Не знаю, можно ли мне там находиться, но мне всё равно. Притягиваю её к груди. Её так сильно трясёт в моих объятиях, что на миг мне кажется, будто у неё судорожный приступ.
— Ничего, — говорит она мне в грудь. — Ничего не было. Ни одного из них. Ни Морены, ни отца. Я звала, и никто не откликнулся.
— Знаю. Я тебя держу. Дыши ради меня, дорогая.
— В Топи их не было, — всхлипывает она. — А за Топь меня не пустило… там, там словно стена на месте Прекрасной страны, и я не смогла пройти. Я пыталась. Я давила на неё, а она давила в ответ, я кричала, и никто не пришёл. Их нет там, где они должны быть.
Мы этого и ожидали. Теперь я понимаю, что давным-давно пришёл к такому выводу в своём исследовании. Просто это было слишком страшно, чтобы произнести вслух. Никому не хочется говорить человеку, что его близкие не обрели покоя.
Я держу её, обхватив ладонью затылок, другой рукой обнимая за плечо. Она холодная, отдала больше, чем у неё было, и её тело содрогается, прижатое к моему.
Я обнимаю её крепче, потом поднимаю на руки и несу в постель.
Глава
двадцать пятая
САТУРНА
С тех пор как мы поднялись на борт, капитан парома не перестаёт на меня смотреть, и это почему-то хуже, чем если бы он что-нибудь сказал. Я стою у борта, Баз рядом, рукав его пальто касается моего, а капитан в рубке позади нас притворяется, будто что-то поправляет, хотя поправлять там нечего. Баз говорит, что за годы еженедельных переправ они с этим человеком, может, одним словом перекинулись, и я знаю: какой бы рассказ ни добрался на этой неделе до дома паромщика, начинаться он будет с того, что профессора Вейла видели покидающим Мортис в полночь с рыжеволосой студенткой. Впрочем, пока сплетни остаются в доме паромщика, мне всё равно, что он говорит. Рано или поздно нам пришлось бы съездить хотя бы за чистой одеждой для База.
К тому времени, когда над водой появляются огни Сольяно, Баз уже прислоняется плечом к моему: он по-прежнему так слаб, что ему следовало бы лежать в постели. Но стоит мне на это указать, он, я знаю, начнёт отрицать. Каким-то образом смерть сделала его ещё упрямее.
Когда фонарщики расходятся по домам, Сольяно становится совсем не тем городом, куда меня привозили ребёнком при свете дня. Он мрачнее и в чём-то таинственнее; в нос ударяют запахи солоноватой воды, древесного дыма из труб, где ещё топят, и странный запах камфары, которую прежде вываривали для клювов чумных масок. Я говорю «прежде», но в Сольяно эта традиция ещё жива.
Пока мы петляем к его квартире, Баз проводит меня как минимум через три моста, всё это время успокаивающе придерживая ладонью за поясницу. По пути он рассказывает о своей улице: переплётчики, учёные на покое и множество кошек. Ещё упоминает, что в последние месяцы ему казалось, будто за ним следят. Это тревожит и объясняет, почему он всё время оглядывается.
Его дверь находится в конце переулка, к ней ведут три ступени; железный дверной молоток сделан в виде руки, держащей кольцо.
— Не помню, когда я последний раз был в этой квартире, — говорит он, вставляя ключ в замок. — Человек, который последним поворачивал этот ключ, мёртв. Сейчас здесь стоит другой человек, и груз проблем на его плечах совсем другой. И я не знаю, что найду по ту сторону двери.
— Хочешь, я войду первой?