Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Да что вы? — произношу я. — Если бы я не знала, что к чему, сказала бы, что вы ревнуете.

Он поворачивает голову и смотрит на меня в упор.

— А что, если и ревную?

Воздух покидает лёгкие. Я не была готова к такому ответу, и он знает. Он подходит на полшага, я чувствую исходящее от него тепло.

— Есть ли у меня право? — спрашивает он. Голос опустился в тот регистр, как в склепе, в вечер, когда он впервые попросил называть его Базом: низкий, насыщенный, только для меня, ни для кого больше. Фонари снизу выхватывают грани лица, наполовину отдают их тени, наполовину красному свету. — Конечно, нет. Вы что-то во мне увидели. Вы это знаете. И теперь я боюсь, что вам известна моя самая глубокая, самая тёмная тайна. Боюсь, вы знаете глубину моего стыда. Что я за человек. Кто я на самом деле.

— Баз, — удаётся сказать мне. — Я…

— Вы что? Будете притворяться, будто ничего не видели? Все мои страхи беспочвенны?

— Думаю, вы слишком многого боитесь.

— А что бы вы сделали, — почти рычит он, — если бы я сказал, что больше всего боюсь вас?

Он делает оставшиеся полшага, поднимает руку к моему лицу. Ладонь тёплая у челюсти, большой палец вдоль скулы, остальные скользят назад, в волосы на затылке. Прикосновение такое намеренное, что колени слабеют. Он смотрит на мои губы из-под полуприкрытых век, с таким жаром, что что-то внутри меня хочет лечь прямо здесь, на холодный камень, и дать ему всё, чего попросит.

Боже мой, как это опасно.

Мысли бессвязны.

Он меня поцелует.

Он меня поцелует.

Он меня поцелует, и я не знаю, что с этим сделаю, и мне всё равно, всё равно. Я стояла бы на этой террасе и позволила взять всё, что он захочет: дикое в нём зовёт дикое во мне, и оба хотят, чтобы их впустили.

Он наклоняется.

Но губы приближаются к уху, а не ко рту. Дыхание тёплое на ушной раковине. Пальцы крепче сжимаются у меня на затылке.

Он говорит:

— Ведьма.

Слово проходит по мне сверху донизу, как удар колокола.

Он сказал это. Правду. Мне в ухо, с рукой на моей шее, под краснеющим небом.

Он знает, кто я. И всё равно хочет меня. Я не могу двинуться. Не двинулась бы, даже если б могла. Хочу, чтобы он обнял меня и дико, безудержно погубил.

— Да ради бога.

Из открытой двери звучит презрительный голос Нелль, и я замираю, затаив дыхание.

— Десерт подан, — говорит она. — Если вы ещё не насытились.

Баз не вздрагивает. Слишком хорошо собой владеет. Рука оставляет мою шею, его тепло уходит из нескольких дюймов между нами; он отступает и уже почти снова лишь мой профессор. От того, что происходило секунду назад, остаётся только взгляд. Один полный тоски взгляд, который тянет меня к нему, а потом он молча кивает Нелль, проходит мимо неё в открытую дверь и возвращается в зал.

Дверь за ним захлопывается.

Я не двигаюсь. Там, у основания шеи, где была его рука, всё ещё горячо. Дыхание неровное. Колени вот-вот подведут.

Нелль подходит к ограждению. На меня не смотрит. Смотрит на воду, как он, а её профиль — совсем другая линия: прямее, острее, моложе. В руке собственный бокал шампанского, из которого она отпивает.

— Не знаю, что это было или не было, — тихо говорит она. — Но будь осторожна, Сатурна. Ради себя самой держись от этого мужчины подальше.

— Нелль, я… — Даже не знаю, что собираюсь сказать.

— Он не тот, кем кажется.

Говорит так, будто это твёрдый факт, который давно её тяготит. Я изучаю её, но лицо, как всегда, ничего не выдаёт.

— Десерт правда подан, — помолчав, говорит она. — Я не придумала это, чтобы оторвать его от тебя.

— Тогда спасибо, что так вовремя.

Она издаёт что-то похожее на смех.

— Пойдём внутрь. Ты побледнела.

Она оставляет для меня дверь открытой и входит. Я стою ещё немного, положив руку на холодное ограждение. Внизу плещется тёмное море под бордовым небом; я обдумываю её слова.

Он не тот, кем кажется.

И не могу не ответить сейчас.

Знаю. Он может быть хуже.

Глава

двенадцатая

БАЗ

Не помню, как пересёк зал, обошёл стул Хетча, вышел длинным путём через служебный проход за кухнями, но сейчас я в нижнем восточном коридоре, звуки ужина за спиной приглушены, а пульс всё ещё так част, что ощущается на тыльной стороне рук.

Я иду дальше, быстро. Причины нет, но стоять не могу, как не могу вернуться в тот зал, к ней. Нужно идти, куда-нибудь уйти. Исчезнуть.

Всё было просто. План — дать ей понять, что я знал всё это время, произнести слово, чтобы она знала, что я его произнёс. Пусть одно короткое слово сделает всю работу и выпустит наружу всё, чего я не говорю с начала учёбы. Только слово, одно признание: пусть это больше не будет драконом в комнате — в каждой комнате, куда мы входим.

Таков был план, когда я вышел на террасу. Таков был план, когда подошёл к ограждению. Таков был план, когда встал на расстоянии вытянутой руки и смотрел, как её грудь поднимается и опускается под тесным бархатным лифом, говорил, что боюсь её.

План держался, пока моя рука не поднялась к её лицу.

Пока я её не коснулся.

Не знаю, когда решил это сделать. Не знаю, решил ли вообще, или теперь моё тело действует без моего согласия, зараза. Только что руки были опущены, а в следующий миг под ладонью тёплый шёлк кожи, волосы на затылке скользят между пальцев, вся она обращена вверх, ко мне, рот приоткрыт, губы полные, влажные, глаза зовут войти.

Я наклонился. Хотел её поцеловать. Если она и увидела во мне тёмные, страшные истины, как на «Работе с костями», я не заметил: большие голубые глаза говорили лишь, чтобы я продолжал.

Но я произнёс «ведьма» ей в ухо: в последнюю минуту профессиональная дисциплина вновь взяла верх.

Слово вырвалось, пока рука ещё была в её волосах.

И оказалось, что назвать её ведьмой — не значит закрыть главу.

Нет, это начало новой.

И если бы дверь не открылась, если бы Кейн нас не увидела, мои губы нашли бы её и я совершил бы, пожалуй, самую большую ошибку в карьере.

Но какой прекрасной могла бы быть эта ошибка.

Вспоминаю: глаза Сатурны всё ещё на моих губах, её губы приоткрыты, брови сведены, словно поймала себя на желании запретного. Одного этого образа хватит, чтобы сводить меня с ума до конца моих дней.

Я всё иду по коридорам, петляю по школе, пока не оказываюсь у преподавательских комнат.

Захожу в первую, сажусь на край кровати и пытаюсь дышать, обхватив голову руками, закрыв глаза. Пытаюсь думать, но все мысли — к ней, в голове пляшут образы. Первое, что вижу, — пульс у неё на горле в свете ламп, второе — как под моей рукой немного прикрываются её глаза, третье — уже лишь то, что даёт воображение. Она была невыносимо мягкой на ощупь — и наверняка такая же мягкая везде.

Открываю глаза и снова выпрямляюсь. Если не уйду отсюда, начну удовлетворять себя, думая о ней без бархатного платья.

Последний паром через сорок минут. Если пойду сейчас, успею, окажусь подальше от искушения, таящегося в школе. Если она уже не на ужине, то наверняка в комнате, а во мне достаточно вина и того, что осталось между нами незавершённым, чтобы я снова оказался на её пути.

Снова выхожу. Иногда поездки на пароме — благословение. Мне нужно положить между нами мили тёмной, глубокой, холодной воды.

Коридоры пусты. Ужин ещё идёт: из зала доносится тонкий след музыки, в проходе нет слуг.

Хорошо. Не хочу, чтобы меня видели.

Спускаюсь по лестнице у часовни, выхожу через служебные ворота за кухнями; холод ударяет, едва ступаю на набережную. Последний паром стоит в конце причала, огни мерцают, капитан уже в рубке. Он поднимает руку в приветствии, не вынимая трубки изо рта. Самый тёплый приём, какой я от него получал; приму за знак.

Стою на корме, когда мы отчаливаем. Как всегда, Мортис долго не желает удаляться, но, когда исчезает во тьме тумана, воспоминания об этой ночи остаются только со мной. Рыжеволосая женщина в синем бархате с приоткрытым ртом и глазами, устремлёнными в мои.

27
{"b":"982682","o":1}