Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он прочищает горло, отводит взгляд. Поднимает карандаш и снова кладёт. Потом подтягивает к себе одну из книг и открывает посередине, не глядя на страницу. Мы оба молчим.

Мой взгляд падает на тонкую переплетённую монографию на дальнем краю стола, наполовину прикрытую одной из раскрытых книг. На видимой части обложки написано: «—ная память при чтении костей», а ниже, мельче, два имени: С. Вейл и Р. Марлоу.

Я не задумываясь тянусь к ней. Вообще-то я знала, что он написал несколько статей, и всегда хотела их прочесть. Просто не знала, попадётся ли мне хоть одна и когда.

Когда я беру её, он поднимает голову, но молчит. По лицу что-то проходит; челюсть напрягается, ноздри на миг раздуваются.

— Это ваше, — осторожно говорю я. — Эту работу написали вы.

Он кивает, застывший, напряжённый.

— Кто такой Марлоу? — спрашиваю я.

Он отвечает не сразу. Смотрит на работу.

— Роэн Марлоу, — наконец негромко произносит он. — Мой бывший студент. Он помогал мне с методологией.

— А теперь?

— Его больше нет в Мортис.

Я знаю: так зовут мужчину, которого я видела беззвучно кричащим во тьме. Не знаю, откуда это знаю, но знаю. На корне языка снова слабо проступает железный вкус понедельника, и монография в руках вдруг становится тяжелее, чем положено тридцатистраничной работе. Я кладу её.

— Мне жаль, — говорю я.

Он едва заметно кивает, и мы снова умолкаем; эта тишина кажется ещё сильнее прежней. Потом он протягивает руку и сдвигает стопку книг на дюйм влево, и я понимаю: жест означает, что момент окончен.

— Торжественный ужин будет четырнадцатого числа следующего месяца, — наконец говорит он, словно мы вернулись к обычному разговору. Светской болтовне.

— Я слышала.

— Я буду. — Пауза. Он быстро смотрит на меня. — Я не…

— Вы не что?

— Я вас не приглашаю. — Он произносит это быстро. Слишком быстро. Над воротником краснеет шея, и я наслаждаюсь этим зрелищем. — Просто я хотел сказать… сообщить. Что буду. Это не приглашение. Преподаватели обязаны присутствовать. Все преподаватели. Будет… большинство из нас. Там.

Я прикусываю щёку изнутри. От этого разговора я ожидала многого, но никак не того, что профессор Себастьян Вейл — чтец костей, преподаватель чувствования завесы, человек, который, по слухам, доводит студентов до слёз одним своим приближением, — покраснеет у ключиц из-за слов, которые можно принять за приглашение на свидание.

— Я это отмечу, — говорю я со всей серьёзностью, на какую способна.

По его губам скользит улыбка — так быстро, что могла мне и померещиться.

Боже мой, как же он красив.

— Теперь я замолчу, — говорит он.

— Пожалуй, это разумно, — пищу я.

В глубине горла у него рождается тихий смешок. Он берёт карандаш, склоняется над тетрадью, и я понимаю, что наш маленький нечаянный разговор окончен. Медленно встаю. Он не поднимает глаз. Я вижу, что хочет, но не поднимает. Что-то доказывает — наверное, самому себе. Вот видите, не он один бывает наблюдательным.

— Спокойной ночи, Баз.

Он замирает; карандаш всё ещё касается бумаги.

— Спокойной ночи, Сатурна.

Сатурна. Не Грейторн.

Это должно что-то значить.

Я выхожу из библиотеки с пульсом в горле и тёплыми руками, прижатыми к бокам; слабый железный вкус у корня языка угасает. Не оглядываюсь: знаю, оглянусь — увижу, как он поднимает голову, а сегодня ночью я не доверяю ни одному из нас этот взгляд.

У меня в комнате от огня остались угли. Я опускаюсь у камина на колени, подбрасываю два небольших расколотых полена из корзины, снова разжигаю пламя и сажусь перед ним на пол, скрестив ноги, с открытым швейным набором на коленях. Знаю себя достаточно хорошо: ещё несколько часов не усну. И мне нужно занять руки чем-то, кроме того, чтобы беспокойно сжимать их.

Достаю альбом, в котором рисую платья.

Думаю о бархате королевского синего цвета, который отложила у портнихи на Солтхейвене прошлой весной и так и не использовала. Густой, глубокий, цвета моря в сумерках, достаточно тяжёлый, чтобы правильно ложиться по телу. Сперва рисую лиф: прилегающий, с квадратным вырезом, ничего вычурного. Рукава набрасываю дважды, прежде чем решаю: прозрачные, из более светлого голубого шёлка с вкраплениями серебряной нити, длинные, узкие до запястья, чтобы сквозь ткань просвечивали руки. Идеально для торжественного ужина, на который профессор Вейл меня совершенно точно не приглашал.

Следом рисую бальное платье — то, в котором хочу пойти на Морталию. Его я знаю ещё до первого штриха. Изумрудный шёлк, достаточно блестящий, чтобы ловить каждую свечу в бальном зале; лиф расшит золотым кружевом, ещё золото по подолу и по краю открытого рукава.

Думаю о том, как он увидит меня в синем платье, потом в изумрудно-зелёном.

Думаю о нём в зале, где все обязаны выглядеть безупречно. Представляю его лицо, когда он найдёт меня взглядом через весь зал — куда бы нас ни поместили, — представляю выражение, с которым он увидит то, к чему не подготовился.

Этот жар в медовых глазах.

Откладываю рисунок.

Ложусь на спину на коврик перед огнём, закрываю лицо обеими руками. Над кроватью притихла ночная бабочка. За окном небо всё такое же густо-красное, как последние недели; мир, окунутый в сливовые и багряные краски.

Вспоминаю, как его голос произносит «вы — тем более нет», и медленно выдыхаю: иначе издам звук, какого не хочу издавать в общежитии с тонкими стенами.

Глава

одиннадцатая

САТУРНА

Я стою наверху пандуса, положив руку на камень, и глубоко вдыхаю, собираясь с духом перед спуском.

Бархат движется иначе, чем любая ткань, которую я носила прежде. Платье получилось в точности таким, как я представляла, а кое в чём и лучше. Королевский синий тяжело ложится по бёдрам, драпировка позволяет угадать тело, не облегая его, а прозрачные голубые рукава ловят свет ламп, и руки едва заметно искрятся. Я убирала волосы, распускала, снова убирала и в конце концов заколола половину на макушке серебряными бабушкиными гребнями, оставив на плечах свободные пряди, которые сами ложатся волной.

Зал святых я видела лишь мельком, на первой неделе, сквозь полуприкрытую дверь. Авелин тогда провела меня мимо, кивнув головой: этот — для праздников. До сегодняшнего вечера я внутрь не заходила.

Он длиннее трапезной и вдвое выше; над головой каменные рёбра свода теряются в тени, куда не достаёт свет свечей. Вдоль зала тянутся три длинных стола под чёрными скатертями, с серебром; четвёртый, преподавательский, стоит на невысоком помосте в дальнем конце. На столах высокие ветвистые канделябры из чёрного железа, на каждой ветви — бледная, как кость, свеча с высоким ровным пламенем. Вдоль всего зала тянутся осенние гирлянды из дубовых и кленовых листьев, тёмных георгинов и роз такого густого фиолетового цвета, что кажутся почти чёрными. На столах через равные промежутки расставлены маленькие полированные черепа — украшения, у каждого во рту свеча.

Огромные окна в свинцовых переплётах вдоль зала не занавешены. Небо Кровотечения давит сквозь них, красный свет окрашивает пол, придавая всему в комнате на несколько оттенков больше тепла. Там, где он встречается со светом свечей, стены становятся мягко-янтарными, с винными прожилками, и вмурованные в них костяные святые ловят свет: старая кость вспыхивает тёплым светом.

Кто-то играет на струнном инструменте, которого я не вижу. Музыка негромкая и звучная; стены ловят и удерживают ноты. Я представляю, как святые в кладке слушают, подобно Хранителям, мимо которых я прохожу на пандусе. Волоски на руках приподнимаются.

Невероятно волшебно и восхитительно мрачно; мне приходится себя ущипнуть — неужели я здесь?

И я такая не одна. Зал уже полон людей в роскошных нарядах; они оглядываются с тем же благоговением, какое наверняка написано у меня на лице.

До того, как все сядут, ещё четверть часа, и большинство гостей стоит свободными группками по краям зала с бокалами шампанского в руках. Мимо скользит официант в чёрной ливрее с подносом, другой возникает у локтя. Я беру бокал. Шампанское бледно-золотое, пузырьки с булавочную головку; на языке вкус груш и яблоневых садов, соединение лета и осени.

24
{"b":"982682","o":1}