Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Пропустил, — кивает он.

— Нарочно?

— Потерял счёт времени.

— А-а.

— Это бывает чаще, чем вы думаете, — со вздохом говорит он, проводя ладонью по лицу.

— И что происходит, если пропускаешь паром? Приходится спать в библиотеке?

Он тихо смеётся, но даже от этого негромкого звука у меня в животе всё пляшет. Кажется, впервые слышу его смех. То, что рассмешила его я, ощущается подарком.

— Нет. Хотя наверняка так и кажется. Здесь есть преподавательские комнаты. На втором этаже западного крыла несколько комнат, где каждые пару дней меняют постель, пользовался ею кто-нибудь или нет.

— Похоже на расточительство.

— Мортис — учреждение расточительное, — невозмутимо отвечает он.

Теперь смеюсь я и сама сразу же удивляюсь своему смеху. Он ненадолго поднимает на меня глаза и решает не говорить того, что собирался. Вместо этого снова смотрит в тетрадь.

Я смотрю на книгу перед собой и чуть склоняю голову, чтобы прочесть колонтитул вверху страницы: «О наследственном ведьминском знаке и его обычных проявлениях». Потом очень медленно поднимаю глаза на него.

Он и бровью не ведёт. Просто наблюдает за тем, как я на него смотрю. Тишина между нами нарастает от всего невысказанного.

Наконец он почти шёпотом спрашивает:

— Зачем вы здесь?

— Я… в субботу зашла слишком далеко. На Полуночном занятии.

— Да. Зашли, — констатирует он.

— Я не знала, что зашла слишком далеко. — Я заставляю себя произнести это. — Думала, что ещё тянусь, а уже была по ту сторону.

— Да, — снова говорит он тем же тихим тоном. — Знаю. — Вертит карандаш в пальцах. — Что вы увидели?

Я знала, что он спросит. Любопытство не могло его не одолеть.

— По ту сторону было не так, как прежде, — осторожно говорю я. — Там была тяжесть. Направление. Что-то двигалось мимо меня, но не так, как проходит человек, — скорее как течение. Холодная вода несла что-то туда, куда я не могла заглянуть. Тянуло не меня. Я оказалась у него на пути.

Он совсем застывает.

— А потом, — говорю я, — что-то там заметило меня. Повернулось ко мне. Оно не злилось. Ему было… интересно. Если бы я осталась ещё хоть ненадолго, думаю…

Я не договариваю.

— Завеса не такая, — добавляю я. — Не такая, какой её преподносят.

— Нет, — говорит он. — На это не похоже.

Он начинает постукивать карандашом по странице тетради. Я замечала: иногда он так делает, всё время ёрзает, не может усидеть неподвижно.

— Я пришла посмотреть, не объясняет ли какая-нибудь из этих книг, как человек, ну, делает такое, — неуверенно говорю я.

— Не объясняет. — Он смотрит на стопку на полу. — Я искал.

Понятно.

Он тоже искал.

Меня.

То, что я делаю, — то, чему Мортис не учит.

Он тянется к стопке у ноги и кладёт между нами ещё одну книгу, в тёмно-зелёном тканевом переплёте с потёками на корешке. Открывает на странице, заложенной лентой. На полях мелкий почерк. Он ставит палец на абзац посреди страницы и молча оставляет его там.

Я наклоняюсь прочесть, стараясь не вдыхать его запах. Палец так близко, что я чувствую тепло тыльной стороны его руки. Абзац о том, как тянуться и почему одни практики тянутся, а другие сужают поиск. Автор утверждает, что это не два стиля одного искусства, а два совершенно разных искусства, происходящих от двух разных линий наследования; одна на несколько столетий древнее другой, а более молодая большую часть своей истории отрицала существование старшей.

Я дочитываю абзац. Поднять глаза не смею.

— Это то, что я делаю, — тихо говорю я.

— Похоже на то.

Я поднимаю глаза.

Он смотрит на меня так же, как в понедельник вечером, перед тем как я отдёрнула руку и сбежала. Маски на нём больше нет. Не знаю, когда она соскользнула. Не знаю, понимает ли он это сам. Во взгляде жар, горящий в янтарных полосках, которые с такого расстояния видны в его глазах; кажется, тот же жар спускается по коже головы, по задней стороне шеи, потом по позвоночнику, и мне приходится бороться с желанием задрожать. Под этим взглядом я словно погружаюсь в горячую ванну морозной ночью. Словно сдаюсь.

Но сдаваться мне нужно меньше всего.

— Если бы на первом же нашем занятии кто-то другой увидел то, что я, — говорит он, — вас бы долго допрашивали.

Вот именно поэтому я не могу ему сдаться, как бы моё тело на него ни отзывалось.

Я опускаю глаза на руки.

— Я знаю.

— Но я — не кто-то другой.

Я с трудом сглатываю.

— Это я тоже знаю.

Он медленно кивает и опускает взгляд к книге. Наступившая тишина отличается от прежней. Теперь в ней больше уюта, чем бури.

Я позволяю себе дышать.

Потом позволяю себе как следует его рассмотреть: он на меня не смотрит, а мне уже несколько недель хотелось, но не удавалось без риска попасться. В мягком свете библиотечной лампы лицо не такое высеченное, как в склепах. На виске маленький белый шрам, которого я раньше не замечала, уходит к линии волос. В щетине вдоль челюсти седина; ещё несколько седых нитей у виска теряются в густых, насыщенно-каштановых волосах. Я понимаю, почему он так часто запускает в волосы руки: наверняка к ним невероятно приятно прикасаться. Его рот, который казался мне жёстким, теперь мягче. На миг я задумываюсь, каково было бы почувствовать его губы на моих.

Я двигаю руку на столе, поправляюсь на стуле, и тот скрипит.

Он замечает. Снова поднимает на меня глаза.

— Я заставляю вас нервничать?

Смелый вопрос.

Я снова сглатываю: во рту вдруг сухо, словно набили ватой.

— Нет.

— Вы уверены?

— Почему спрашиваете?

Он слегка пожимает плечом и смотрит в сторону.

— Не знаю. Просто заметил. Вы испугались, когда вошли, а за последние несколько минут начали нервничать. Не могу отделаться от чувства, что это из-за меня. — Пауза; он встречает мой взгляд. — Я предпочёл бы не заставлять вас так себя чувствовать.

— Вы и не заставляете, — быстро говорю я. — Я просто… наверное, я… — Тру губы друг о друга, не желая заканчивать фразу, и неловко смеюсь. — Вы ужасно наблюдательны, да?

— Изъян характера, — говорит он с натянутой улыбкой.

— Изъян? Я думала, преподавателю это только помогает.

Он снова вздыхает и опять стучит карандашом по книге.

— Обычно помогает. Но я завидую тем, кто может находиться в комнате и не читать её, — тихо говорит он. — Кто слышит «здравствуйте» и принимает его за «здравствуйте». Я замечаю… всё. Слишком многое. Паузу перед тем, как человек заговорит. То, как он смотрит чуть в сторону от того, кому отвечает. Задержанный вдох перед словами «всё хорошо». Я не могу это отключить. Никогда не мог. Не могу перестать читать комнату. Не могу перестать… смотреть.

— Похоже, это изматывает, — говорю я.

— Ещё как. Хотя признаю, что бывало полезно. Обычно я понимаю, когда человек врёт. Или собирается соврать.

О, прекрасно.

— И обычно знаю, что человек сделает дальше. Когда я был боксёром, это помогало опережать противника на шаг, а в боксе такой шаг много значит.

— Вы были боксёром? — спрашиваю я, округлив глаза. Бокс представляется мне смутно варварским видом спорта, распространённым на материке и никогда не пользовавшимся популярностью на островах. Наверное, потому, что все друг друга знают и любые споры обычно решаются дракой за трактиром «Кулик-сорока».

— Был. В прошлой жизни. Но теперь быть на шаг впереди каждого утомительно. Хочется просто принимать вещи такими, какими они кажутся, не искать истинного смысла за каждым словом и взглядом.

— И никто никогда не может быть для вас просто «здравствуйте».

— Нет.

— Даже я, сейчас?

Что-то вспыхивает у него на лице.

— Вы — тем более нет.

От того, как он это говорит, жар поднимается вдоль ключиц и под челюстью. Не знаю, хотел ли он этого или сам застигнут врасплох, как и я. Свет лампы расплывается по краям поля зрения. Я выдыхаю задержанный воздух — и теперь знаю, что и это он замечает.

23
{"b":"982682","o":1}