Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А может, даже зависть.

Сатурна Грейторн отправляется на материк. Отправляется стать кем-то.

А для кого-то мой отъезд, уверена, будет радостью. Одной ведьмой меньше — одной заботой меньше.

Тёмно-синий паром привязан к длинному причалу, канаты громко поскрипывают; на борту уже стоят три овцы с несколько встревоженным видом. Гибсон взваливает сундук на одно плечо и поднимается по сходням так, будто тот ничего не весит, хотя по стиснутым челюстям видно: вес у него всё-таки есть.

Он ставит сундук у перил.

— Я знаю, что ты вернёшься, но всё равно пиши ей, — говорит он, глядя на воду, а не на меня. — Сама она, конечно, читать не будет, но ей нравится, как конверт выглядит на столе. А я буду читать ей по вечерам, если позволит.

От этой мысли я с трудом сглатываю.

А потом обнимаю его, потому что не могу придумать, что ещё делать с огромным неповоротливым чувством, которое поднимается у меня в груди. Мы не обнимаемся. Он застывает, словно дерево, но в конце концов кладёт ладонь мне на спину.

— Ты отдала ей пять лет, девочка, — хрипло шепчет он. — Иди и построй свою жизнь.

Тут капитан зовёт всех на борт и, к счастью, не даёт слезам пролиться. Я стою рядом с сундуком и смотрю на Гибсона на причале. Он не машет. Объятия и взмахи рукой — не в его характере. Он просто стоит и становится всё меньше, вместе со всей бухтой Брэкен.

Я обеими руками держусь за перила, пока не начинают ныть костяшки, и смотрю, как остров Брэкен медленно исчезает из виду. Вся моя жизнь сжимается до полоски на воде.

Слёзы, которые грозили захлестнуть меня на причале, возвращаются, дразнят. Но мне удаётся их сдержать.

Ветер ранней осени холоден, и к тому времени, когда Брэкенские острова превращаются в бледное пятнышко на горизонте, лицо у меня всё равно мокрое. И я говорю себе, что это просто морские брызги.

Глава

вторая

САТУРНА

Когда плывёшь на лодке, трудно не думать о морских чудовищах. Говорят, глубинные вирмы1 водятся только в Пасти — бурлящих водах между Брэкенскими островами и Старыми Костями. Их приближение можно распознать по туману, который будто поднимается из самого моря, — во всяком случае, так гласят легенды.

Хотя за пределами Пасти глубинных вирм никто не видел, туман, наползающий на наш паром, сжимает тревогу у меня в груди в кулак. Вода здесь густого изумрудно-зелёного цвета, переходящего в черноту на глубине, где, как говорят, дно залегает так далеко, что человеку и не вообразить. Официальное название на карте — пролив Завес, но для всех остальных это просто «Переправа»: полоса солоноватой воды на стыке мелкой лагуны и глубокого моря, отделяющая плавучий город Сольяно и острова Санктум от Брэкенских островов.

Я сижу на сундуке на корме, зажав сумку между сапогами. На пароме никто не разговаривает, даже овцы не блеют. Глубина, туман, открытое море, перед которым мы беззащитны, — всё это заставляет нас смиренно молчать.

Наконец показываются острова Санктум: Скала Стража — хребет чёрного камня с рассыпанными по нему обломками маяка. За ней — Висельная коса, узкий язык гальки и солончаковой травы с тремя мёртвыми деревьями, похожими на солдат, бросивших пост. А дальше к западу — Терновый храм, поглощённый дикими кровавыми папоротниками и поваленными колоннами; он так давно лежит в руинах, что уже никто не помнит, кому он был посвящён.

Мне уже случалось переправляться здесь с папой — несколько раз, когда он вёл дела с лодочными мастерами. Я стояла на палубе, крепко сжимала его руку и смотрела на всё, разинув рот.

Туман рассеивается, и вот он, Сольяно, — один из прекраснейших и самых овеянных преданиями городов Верении.

Он вздымается над волнами так, словно древние гигантские боги протянули вниз тонкие пальцы и вытащили город со дна моря. У самой воды его опоясывает зелёно-чёрная лента, а выше город во всём доходит до крайности: слишком узкий, слишком высокий, слишком крутой, со множеством мостов, стягивающих здания, словно хирургические швы, и тесно сгрудившихся шпилей, похожих на сложенные в молитве руки. Помню, каким красивым он казался мне в детстве, как я благоговела перед его величием. Не поймите неправильно, на него и сейчас не наглядеться, но тогда я уж точно не замечала ни множества окон с закрытыми ставнями, ни того, что все они находятся на нижних этажах, ни крыс, снующих в тенях.

К моему удивлению, пока мы минуем таможенную пристань, я успеваю насчитать семь чумных масок с длинными клювами. Их носят люди, занятые обычными делами: кто-то торгуется за рыбу, двое детей гоняются друг за другом по настилу, сдвинув маски на макушки, словно шапки. Дело в том, что чума закончилась пять лет назад. Похоже, Сольяно об этом никто не сообщил.

Паром всё так же огибает цепь островов Санктум, двигаясь на юг, и слева по борту появляется кладбище Санктум: низкий зелёный остров, заросший лесом полуоблетевших деревьев, с надгробиями во мху и мавзолеями, привалившимися друг к другу, словно пьяницы. С дальнего его края изогнутый мост уходит в туман.

А там, в тумане, — остров Мортуа и священные чертоги Коллегии Мортис.

Она медленно выступает из белизны — необъятная громада древнего камня. Сначала появляется морская стена, чёрная и лоснящаяся, словно масло. Потом — аркбутаны, крыши под такими углами, что, казалось бы, не должны держаться, и сотни узких окон: одни с витражами, другие тёмные, без единого огонька, и каждое сужается кверху, словно гроб.

Это не просто университет. Нет, словно целый город решил стать одним зданием.

Больше всего удивляют даже не размеры — я слышала, что здание грандиозное, но сама его ни разу не видела, ведь южнее Сольяно не бывала, — а тишина. Откуда-то из глубины доносится приглушённый звон колокола, снаружи волны плещутся о берег, и время от времени кричат кружащие чайки. Но сотен студентов, которые якобы здесь живут, я не слышу. Словно всё это место уже много веков пустует.

Потом мы проплываем под стеной, и я вижу лица.

Это не обычные лица. Они вделаны в каменную кладку на растворе, заподлицо, как любой другой блок. Я различаю бледную белизну челюсти, свод черепа, дугу глазницы. Стоит заметить одно — и словно разом проступают все: сотни черепов вдоль линии прилива, вверх по контрфорсам, на арке над водяными воротами. Все сглажены временем, а те, что у самого моря, местами поросли водорослями.

У них наши мёртвые в этих стенах, сказала мама. Мы все в стенах.

Я встряхиваю головой и поднимаю взгляд, пока паром входит в водяные ворота. В камне над аркой, в кольце черепов, — герб университета: позолоченная окружность вокруг красной двери со стрельчатым верхом и чёрной замочной скважиной в центре; по бокам — по черепу, сверху — полумесяц, у подножия — два тёмных морозника, а снизу дугой идёт надпись: MORS JANUA VITAE.

Смерть — врата жизни.

Капитан поспешно швартуется, поглядывая на университет с едва скрываемым презрением. Потом, будто стремясь поскорее от меня избавиться, вытаскивает сундук с парома и с глухим стуком опускает на причал.

— Пожалуйста, осторожнее! — окликаю я его. Он и не представляет, какие ценности лежат внутри. В ответ лишь хмыкает, и я едва успеваю ступить на причал, как паром уже спешно отчаливает. Несколько мгновений я стою и смотрю, как он на моторе выходит из водяных ворот, направляясь дальше, чтобы высадить овец и остальных пассажиров. Я знаю, что это не единственный паром, но всё равно кажется, будто ускользает спасительная нить.

Потом за спиной кто-то кашляет.

Я оборачиваюсь и вижу двух человек, поджидающих меня там, где, готова поклясться, прежде никого не было.

Один из них, судя по ручной тележке, — носильщик. Приземистый, бочкообразный, за пятьдесят, предплечья — как окорока, усы — как бычьи рога. Он смотрит на меня, словно я часть пейзажа.

Вторая — девушка, и красивее неё я ещё никого не видела.

3
{"b":"982682","o":1}