Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Это происходит.

Это и правда происходит.

Все дни на его занятиях, когда я гадала, каково это было бы; все ночи в постели, когда позволяла ладони скользнуть между ног, представляя его, нас вместе. Но даже воображение не предсказало, что всё случится так — ещё и на кладбище.

Хотя, наверное, очень уместно.

Я чувствую его сзади у бедра — длинного, твёрдого, горячего, — и все мысли покидают голову.

Он больше, чем я представляла, даже больше, чем почувствовала прежде, и восхитительно горячий. Один раз медленно, намеренно проводит всей длиной по моей влаге, и тело начинает извиваться от желания.

— Ах, моя дорогая ведьма. Хочешь ещё, правда?

Я издаю сдавленный звук, означающий только «да».

Он надавливает мне на спину, меняет угол, потом опускает руку, сжимает бедро так, что завтра будут следы пальцев. Сзади чувствую его; он действует другой рукой.

Он входит.

А я не могу дышать.

Движется достаточно медленно и ровно, чтобы я ощущала каждый дюйм: растягивает, раскрывает шире и шире. В горле срывается сдавленный звук; на полпути он замирает, ругается себе под нос.

— Блядь, тугая, как тиски.

Знаю. И он почти слишком велик для меня.

Но у моего тела свой ум, и ум весьма порочный.

Я подаюсь назад, и он скользит глубже, заставляя ахнуть.

— Не двигайся, — ворчит он.

Не могу не улыбнуться.

— Думаешь, теперь я начну тебя слушаться?

— Сатурна.

— Ещё, — говорю я, снова подаваясь назад. — Хочу, чтобы ты весь был во мне.

Он опять ругается, входит до конца, и я полна, как никогда прежде; пальцы вжимаются в камень. На миг ждёт, весь внутри меня, у обоих сбилось дыхание.

— Ох, блядь, — хрипит он. — Не знаю, оправлюсь ли. Ты околдовала меня своим телом и разумом, моя волшебница.

Потом начинает двигаться.

Он не нежен, он что-то другое, кто-то другой. От того мужчины, который приходит в склеп с костяным свёртком под мышкой и говорит отрывисто, сейчас на этом кладбище нет и следа. Сейчас он зверь, что томится под поверхностью, дьявол, который всё это время прятался за невозмутимым лицом. Одна рука на затылке, другая на бедре, он трахает меня, вжимая в надгробие; дыхание у уха грубое, неровное, говорит что-то, что лишь наполовину слышно сквозь стук собственного сердца.

— Видела бы ты то, что вижу я, как хорошо ты меня принимаешь, — почти рычит он.

Я издаю звуки. Не знаю какие.

— Вот так. Раскройся для меня. Боже, ты… ты такая мокрая, блядь.

Он входит глубже.

— Ты словно рай, дорогая. Словно грех завернутый в шёлк.

Толкается сильнее.

— Если бы ты только видела то же, что я: как мой член исчезает в тебе, как ты держишь меня, будто нам предназначено соединяться именно так. Блядь…

Я ахаю, воздух выбивает из лёгких, когда он входит до самого основания.

— Чувствуешь меня, волшебница? Чувствуешь каждый твёрдый толстый дюйм заполняет тебя?

Пытаюсь ответить, но крик вырывается изо рта в кладбищенскую тишину.

Рука тут же оставляет шею, закрывает рот.

— Тихо, — шипит он.

Я киваю в ладонь.

— Тебя на другом берегу услышат. Тихо, ведьма.

Ладонь остаётся на месте, он продолжает трахать меня, медленнее, глубже; шлепки тел достаточно громки, чтобы разбудить мёртвых — тех самых, что повсюду у нас под ногами. Всё это время я думала, что нас здесь двое, но теперь понимаю: мы выступаем перед зрителями, которые редко отвечают.

Ладонь всё ещё на рту. Другая рука с бедра скользит по пояснице в волосы; наматывает их на кулак, тянет так, что голова откидывается, позвоночник выгибается, он входит на долю глубже, и всё, я пропала, мне конец, я вот-вот оставлю всё позади.

— Вот так, хорошая девочка. Вот так. Кончай на моём члене, как послушная ведьмочка.

Тело слушается прежде, чем разум успевает понять. Вмиг та волна снова возвращается, меня затягивает, я кувыркаюсь, извиваюсь в каком-то другом мире, конечности без костей, лёгкие без воздуха.

Он отпускает волосы. Ладонь опускается на зад, шлёпает по чувствительной коже — сильно, жгуче, — как раз когда я кончаю.

— Вижу, понравилось, — хрипло говорит он, голос повышается от удовольствия.

Киваю. Издаю звук. Я почти не здесь.

Он повторяет, на этот раз сильнее.

Звук становится громче. Он трахает меня быстрее, двигается дико, совершенно по-звериному. Ладонь, которая шлёпала, снова на бедре, держит неподвижно, пальцы впиваются в чувствительную плоть; он берёт меня, берёт изо всех сил, пока я ещё пульсирую вокруг него.

— Блядь, как ьы… я не могу… — стонет он.

Опускает руку между ног, пальцы находят набухшее место, над которым работали прежде; сохраняет ритм бёдер, добавляет пальцы спереди — вместе это невыносимо, я снова кончаю, сильно, в третий раз, пульсируя под его пальцами и вокруг члена одновременно, пока колени не подгибаются.

Он ловит, притягивает спиной к груди, не даёт упасть, продолжает трахать сквозь оргазм; он кусает меня за шею сбоку, я дрожу, он не даёт мне рассыпаться, обхватив талию одной рукой.

Издаёт дикий, мучительный звук, которого я не забуду даже в самых порочных снах, и замирает, весь погрузившись в меня; я чувствую, как он кончает. Пульсирует внутри, горячий, толстый, всё это время остаётся во мне. Лоб между лопатками, раскрытая ладонь на бедре. Всё тело дрожит у моего.

Долгое мгновение оба не двигаемся; слышно только наше рваное дыхание, вырывающееся облачками в воздух.

Кладбище молчит. Мёртвые молчат. Небо над нами цвета синяка, холодный воздух уносит пот с кожи.

Он медленно выходит, и я не могу удержать тихий жалобный звук, лишившись его.

Осторожно вытирает меня внутренней стороной сюртука.

Потом опускает платье, мягко разворачивает за плечи. Поправляет лиф, натягивая обратно на грудь, целует в лоб. После только что случившейся звериной ярости эта нежность совершенно обезоруживает.

Молча смотрим друг на друга, пытаемся снова понять мир. Будто всё изменилось, по задней стороне шеи тонкой струйкой стекает страх: не знаю, что дальше.

Наверное, вернувшись, нужно заварить чай. Тот, который научила заваривать бабушка. Тот, который каждая островная ведьма умеет делать к двенадцати годам, чтобы не забеременеть. Тогда хотя бы одним страхом станет меньше.

Я прислоняюсь лбом к его ключице, делаю успокаивающий вдох.

Он кладёт ладонь мне на затылок.

Сумерки уступили красной ночи, вся зелень стала оттенками серого. За лагуной Мортис светится длинными тёплыми окнами. Будто другой мир. В каком-то смысле хочется остаться среди могил с его семенем внутри и создать новый мир прямо здесь.

Но он хватает меня за руку, тянет к краю кладбища и сразу отпускает, стоит выйти на мост. Тому, что было между нами, переходить нельзя.

Глава

девятнадцатая

САТУРНА

Просыпаюсь в теле, которое узнаю лишь наполовину.

Я спала крепко — так, как не спала уже несколько недель, как бывало в детстве, когда в мире всё было хорошо, а Морена прижималась ко мне в постели. Сквозь ставни льётся золотисто-розовый свет позднего утра; завтрак давно прошёл. Простыни обвились вокруг бёдер. Волосы выбились из косы и разметались повсюду.

Долго лежу, просто осмысливая всё, что случилось прошлой ночью.

Всё болит. Приятно. Самым лучшим образом. Нежная кожа на заду, куда дважды опустилась его ладонь, внутренняя сторона бёдер, места на шее, где он кусал. Горло немного саднит там, где он держал. Провожу ладонью по себе под простынёй, и словно ношу чужое тело — с ним делали то, чего с моим прежде не делали, и делали очень хорошо. Медленно выдыхаю и смеюсь. В груди разливается радость — опасное чувство.

Вчера я вернулась со всклокоченными волосами, в измятом платье, неся его домой в каждой частице себя; я всё же смогла подбросить несколько поленьев, разжечь огонь, нагреть воду и заварить свой особый магический чай — из болиголова и ежевики. Выпила его, стоя у окна, глядя в перепончатое небо, и дала ему всю ночь действовать на моё тело.

39
{"b":"982682","o":1}