ТЕМНЕЙШЕЕ ИСКУССТВО
КАРИНА ХАЛЛЕ
Моей матери
И всем, кто потерял человека, ради возвращения которого отдал бы всё
«Границы, отделяющие Жизнь от Смерти, даже в лучшем случае туманны и зыбки. Кто скажет, где кончается одна и начинается другая?»
— ЭДГАР АЛЛАН ПО, «ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ ПОГРЕБЕНИЕ»
Предупреждение о содержании
«Темнейшее искусство» — готическое романтическое фэнтези в эстетике тёмной академии, действие которого происходит в школе некромантов в вымышленном мире, вдохновлённом Венецией. В книге затрагиваются темы горя и смерти, трудностей ухода за стареющим родителем и трудностей, с которыми сталкивается персонаж с СДВГ; присутствуют кровь, насилие, нецензурная лексика и откровенные сексуальные сцены.
Кроме того, это первая книга серии, поэтому не все сюжетные линии и вопросы здесь получают завершение. К последней книге всё разрешится, не волнуйтесь.
Плейлист
Ниже — лишь часть плейлиста, который я составила для «Темнейшего искусства». Композиции расположены в произвольном порядке, и слушать их во время чтения вовсе не обязательно. Но именно эту музыку я слушала, пока писала книгу, так что, если вам хочется сполна проникнуться настроением и атмосферой, вот она:)
«Into the Void» — NIN
«Cold» — Chelsea Wolfe
«Bitches Brew» +++ (Crosses)
«Gatekeeper» — Torii Wolf
«Kool Aid Party» — Team Sleep/Mike Patton
«Came Back Haunted» — NIN
«Sing for Absolution» — Muse
«Unseen World» — Chelsea Wolfe
«Death Bell» — +++ (Crosses)
«A Warm Place» — NIN
«The Offering» — Sleep Token
«The Line Begins to Blur» — NIN
«Your Skull is Red» — Team Sleep
«Telepathy» — +++ (Crosses)
«Surprise, You’re Dead!» — Faith No More
«Descending» — Sleep Token
«Tomb of Liegia» — Team Sleep
«The Liminal» — Chelsea Wolfe
«Light as a Feather» — +++ (Crosses)
«Souvenir» — Deftones
«A Cold Summer» — Theodore
«Witch Dance» — Florence + the Machine
«The Day the World Went Away» — NIN
«Departing the Body» — Deftones
«The Old Religion» — Florence + the Machine
«Death is Not the End» — Chelsea Wolfe
Глава
первая
САТУРНА
Я кричу, пока не срываю голос.
Я кричу, пока в лёгких не остаётся воздуха, пока ногти не впиваются в кожу головы, а всё тело не сотрясается от силы звука, которого не услышит ни единая душа на свете. Для этого у меня и есть комната для крика. Хотя это скорее пузырь — я создала его в лесу, примыкающем к нашему участку, между двумя высокими дубами, с густой стеной ежевики позади. Никто не услышит меня и уж тем более не увидит, как я схожу с ума.
Когда внутри больше ничего не остаётся, а лёгкие и горло словно ободраны изнутри, я сажусь на сырую землю, закрываю лицо ладонями и дышу.
Даже у ведьм бывают плохие дни, а у меня из них сложились целые годы.
Сегодняшний срыв назревал давно. Сегодня мой первый день в Коллегии Мортис, единственном университете некромантов во всём мире, и меня зачислили сразу на второй курс — на основании одних только моих писем. А значит, я на год опоздала в аудиторию, полную людей, которые уже знают друг друга.
Мне хватило ума не спорить с ректором — с таким именем, как Лэр Карантис, лучше не спорить, — и не настаивать, когда меня и без того столь пристально изучали. Если Карантис или кто-то ещё в Мортис узнает, кто я на самом деле, мне придётся дорого за это заплатить. Как минимум меня отчислят, хотя я, скорее всего, заодно опозорю и имя семьи.
И тут мы подходим ко второй проблеме: моей матери. Как бы я ни предвкушала первую ночь в своей новой комнате в общежитии — в здании, печально известном тем, что оно построено из мёртвых людей, ни больше ни меньше, — я впервые в жизни расстанусь с мамой и впервые должна буду полностью доверить заботу о ней другому человеку. Мне будет трудно перестать всё контролировать.
С другой стороны, с тех пор как умерли отец и сестра, я только и мечтаю, чтобы с меня сняли обязанность ухаживать за мамой, чтобы у меня снова появились своя жизнь и свобода. Это одна из причин, по которым я захотела учиться, — и одна из причин, по которым меня терзают вина и стыд за само желание вырваться.
Вот почему сегодня мне пригодился пузырь для крика. Последние пять лет меня разрывает надвое, и я едва держусь. Это мой первый настоящий шаг в неизвестность, и ещё никогда мне не было так страшно.
Я тяжело, протяжно выдыхаю и прохожу сквозь защитные чары. Они мерцают и тихонько потрескивают, когда я переступаю кольцо кристаллов, разложенных на земле, чтобы удерживать пузырь на месте. Без чар вокруг меня птичьи голоса в лесу звучат громче. Я иду через ложбину и высокую траву к дому. По дороге прохожу мимо Великой — старого кряжистого дуба, с которым чувствую особое родство. Кладу ладонь на её шершавый ствол и смотрю вверх, мимо покрытых мхом ветвей, на желтеющие и оранжевые листья, сквозь которые сочится первый свет — тонкий и золотой. Благодарю её за мудрость и прошу дать мне сил. В ответ ладонь согревается. С самого детства я умею говорить с деревьями и большинством насекомых, но деревья отвечают редко. У этой величавой старушки свои способы отвечать. Пока мне этого достаточно.
Когда я выхожу из леса, солнце уже поднялось выше, а Гибсон стоит с ведром во дворе перед домом и кормит кур.
Как обычно, он не спрашивает, где я была. Он привык, что я выхожу из-за этих деревьев бледная, с мокрыми от слёз щеками и осипшим голосом. Единственный знак того, что он понимает, куда я хожу, — чайник, который он ставит, пока меня нет: знает, что по возвращении мне захочется горячего чая с мёдом, травами и лимоном.
— Она уже встала, — говорит он, опуская ведро на мокрую от росы траву. — Встала, как только ты ушла.
— Поела? — спрашиваю я.
— Чаю выпила, — говорит он. — Но, уверен, когда ты войдёшь, она уже половину еды съест.
Мама любит есть, когда на неё никто не смотрит. Часто берёт еду и прячет в карман на потом. Так бывало и раньше, и папа объяснял это тем, что она выросла в бедности, и называл её своей мышкой.
При мысли об отце я с трудом сглатываю и смотрю мимо Гибсона на дом. Денег у родителей никогда толком не было — много ли заработаешь, строя лодки, — но отец заботился о том, чтобы семья не нуждалась. Всё это можно прочесть по нашему дому: густой мох в щелях с северной стороны, заплаты, наслаивавшиеся из года в год, старые, ещё старее и совсем древние, капающая водосточная труба, хотя дождя не было с прошлой недели.
Столько лет я хотела уйти отсюда, а теперь, когда появилась возможность, боюсь, что ноги не понесут. Но я знаю: чем дольше буду стоять здесь и смотреть на дом так, словно больше никогда его не увижу, тем труднее будет уйти. И я вхожу.
Чайник уже снят с плиты, из носика идёт пар, а пустая чашка стоит среди жестянок с чаем и банки мёда. Это всё, что Гибсон для меня приготовил. Кажется, он считает, что, если сделает больше, я начну видеть в нём отца.
Мама сидит на своём обычном месте у окна и смотрит наружу пустым взглядом. Кружка на столике рядом с ней, наверное, уже пуста, а половина тостов съедена. Потом я замечаю оттопыренный карман её кардигана: остатки хлеба она, видимо, спрятала туда, чтобы пожевать позже.
— Доброе утро, мама, — говорю я.
Она издаёт звук, давая понять, что узнала меня, но не оборачивается. Всё так же смотрит в окно на сереющий свет над далёкой водой, полосу тумана за ней и длинный склон, где буйные папоротники и ягодные кусты сбегают к морю.
— Дождь идёт? — спрашивает она.
— Нет, это просто роса, — отвечаю я, наливая себе чай.
— Позже пойдёт, — говорит она и кивает сама себе. — Хорошую обувь не надевай.