Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А может, это вино.

Потом Нелль встаёт и подходит к лампе проверить шпильку, и я вижу странное.

Она поднимает руки, чтобы поправить шпильку, вполоборота спиной к лампе, а тень на стене позади на полмгновения остаётся неподвижной. Не следует за рукой, не повторяет движения, просто запаздывает, словно принадлежит другому человеку, отставшему на долю секунды. Потом догоняет; Нелль поворачивается, мгновение исчезает, и передо мной просто Нелль, с привычной придирчивой точностью проверяющая отражение.

Смотрю на Авелин. Она что-то растушёвывает у уголка моего глаза и ничего не заметила.

Снова смотрю на Нелль. Ничего. Просто Нелль.

Ладно, это точно вино.

Темнейшее искусство (ЛП) - _1.jpg

Платье получилось именно таким, как я хотела, — отмечаю с отстранённым удовлетворением человека, который потратил на него слишком много и слишком устал от конечного результата, чтобы толком радоваться. Блестящий плотный изумрудный атлас, золотая отделка по подолу и манжетам, облегающий лиф и более пышная юбка. Пятнадцать лет я шью себе одежду, и это, бесспорно, лучшее из всего, что сделала.

Баз уже одет, сидит в кресле с книгой. На нём чёрный смокинг, которого я раньше не видела, наверное, тайком привезённый из квартиры в Сольяно; выглядит он чрезвычайно эффектно. Впрочем, чего ещё ждать. Даже в мешке из-под репы этот человек оставался бы чрезвычайно красивым человеком в мешке из-под репы и с хорошей шевелюрой.

Тянусь к последним трём пуговицам на спине и никак не могу подступиться под нужным углом.

— Баз, не поможешь? — прошу я, шевеля пальцами в его сторону.

Он встаёт, подходит сзади, молча застёгивает пуговицы, быстро и умело. Некоторое время смотрю на его руки в зеркале, на костяшки в шрамах, на их спокойную уверенность. Потом он поднимает глаза, встречается с моими в отражении; мы смотрим друг на друга мгновение-другое, прежде чем он отступает и возвращается в кресло.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Отведя взгляд от зеркала, вижу на балке над кроватью серо-коричневую фигурку: на распахнутых крыльях — бледные глазчатые пятна.

Я перестала проверять ещё несколько недель назад, а она вернулась.

Моя ночная бабочка вернулась!

Мне не нравилось здешнее настроение, — говорит бабочка, складывая крылья. — Кажется, стало получше.

Невольно широко улыбаюсь. Баз прослеживает мой взгляд до балки и видит только бабочку. Наверняка гадает, почему я улыбаюсь ей как дурочка. Пусть гадает.

Беру маску на вечер: по образцу чумного доктора, но с коротким клювом из такого же атласа и жемчугом. Не знаю, придётся ли носить маски какое-то определённое время, но хочу поскорее показать макияж Авелин, поэтому привязываю свою к запястью.

— Забегу в уборную, — говорю Базу. — Сейчас вернусь.

Выхожу и чуть не налетаю на Сейбл, стоящую перед дверью.

Она в розово-серебристом платье, атласном, как моё, расшитом перламутром морского ушка; светлые волосы свободными локонами ниспадают по спине. Стоит с той своей неподвижностью, от которой кажется, что она здесь давно. Увидев меня, идёт рядом, сопровождая до уборной.

— Мне нужно кое-что тебе сказать до сегодняшнего бала, — тихо говорит она. — Ждала подходящего момента; думаю, этот ничем не хуже других.

Смотрю искоса.

— Хорошо.

— Знаю, кто ты, — говорит она, и у меня поднимаются брови. — Знаю с воскрешения.

Останавливаюсь и смотрю на неё.

— С…

Боже, нет, откуда она знает?

— С воскрешения, — повторяет она, пристально глядя на меня. — Знаю, что с профессором Вейлом что-то случилось, что он умер, а ты вернула его. Вижу нить с той самой ночи, когда она возникла. — Произносит просто, как факт, а не обвинение. — Я такая же, как ты. Дары разные, родословная одна. В Мортис есть и другие. Карантис знает и молчит. — На миг кладёт ладонь мне на плечо, побуждая идти. — Пойдём.

Продолжаю идти. Сердце бьётся быстрее, но ступаю твёрдо, и за это я благодарна.

— Меня тревожит не сама нить, — продолжает Сейбл тем же тихим, неспешным голосом. — Меня тревожит то, чего ты, по-моему, ещё не знаешь. Есть правило, понимаешь, условие воскрешения. Костяные святые допускают один переход обратно. Только один, за всё время, для каждого человека. — Косится на меня. — Если профессор Вейл умрёт снова, переход будет исчерпан. Второго воскрешения не будет. Это невозможно.

Коридор длинный, и теперь слышны звуки бала — вдали разливаются музыка и голоса.

— Баз не знает, — говорю я.

— Я поняла, раз ты не знала, — отвечает Сейбл. — Но подумала, что тебе стоит узнать. Что-то сегодня вечером не так. Не знаю что, но хотела предупредить, на всякий случай. Просто чтобы ты была… осторожна.

Она быстро улыбается и уходит к концу коридора, серебристое платье ловит свет ламп. Я остаюсь у двери женской уборной и гадаю, что это сейчас вообще произошло.

Глава

тридцатая

БАЗ

Большой зал преобразился так, как умеет преображать лишь Мортис. У нас ничего не делают ни тепло, ни празднично — только с холодной точностью учреждения, которое занимается этим веками и прекрасно знает, что оно такое: сама жуть.

Длинные столы задрапированы чёрным шёлком, канделябры серебряные, десятки; свечи с чёрными фитилями горят ровным бело-голубым пламенем, придавая залу холодное сияние. Вдоль каждого стола тянутся цветочные композиции в сливовых и серых тонах: что-то с тёмными восковыми лепестками, названия не знаю, в сочетании с белыми, как кость, семенными коробочками и сухими пепельными головками. Даже столовые приборы сделаны из скелетов и покрыты расплавленным серебром.

На возвышении в дальнем конце Карантис в парадном багряном одеянии оглядывает зал с видом человека, много раз руководившего этим событием и не ожидающего перемен.

Сатурна входит рядом; мне такие зрелища привычны на каждой Морталии, а ей нет. Смотрю, как она всё вбирает: глаза мечутся по залу, рот приоткрывается перед мрачным величием. Изумруд платья ловит серебристый свет свечей и темнеет, напоминая скорее зимнее море, чем что-либо растительное. Золотая отделка подола движется при ходьбе, и в этом преимущественно серебряно-чёрном зале, с красным светом Кровотечения из окон, она кажется единственным тёплым существом.

Я смотрю на неё в этом платье с тех пор, как она его надела. Сейчас отрывать глаз не намерен, особенно когда есть прикрытие.

Надеваем маски у входа. Традиция Морталии — маленькие причудливые лица чумных докторов с перьями по верхнему краю и короткими изогнутыми клювами: достаточно затейливые ради праздника, достаточно маленькие, чтобы знакомый всё равно тебя узнал. По верхнему краю её маски веером расходятся тёмно-зелёные перья, точно в тон платью: конечно же, она всё подобрала. У меня простая чёрная. Надеваю её и нахожу нам место у закусок, внезапно страшно проголодавшись.

Сатурна нашла Авелин у стола с пуншем и чему-то смеётся, сдвинув маску на лоб, запрокинув голову; такой расслабленной я не видел её уже несколько недель. Беру бокал шампанского у проходящего официанта, стою с ним и смотрю, как зал наполняется гостями.

Келвик появляется поздно, что обычно для человека, чей дар заставляет пространство перестраиваться вокруг без всяких усилий с его стороны. Он проходит сквозь толпу с тем лёгким, неосознанным притяжением, вертя в пальцах серебряное кольцо, и сразу находит Сатурну. Вижу, как он о чём-то спрашивает, как она соглашается; они вместе выходят танцевать, и, должен признать, он хорош. Танцует с той же ленивой уверенностью, с какой делает всё: кажется, будто без усилий, потому что для него так и есть. Я всегда подозревал, что он ведьмак, как Сатурна и Карантис, а в кольце какая-то магия. Как бы там ни было, даю этому тридцать секунд.

Потом ставлю бокал, пересекаю зал и встаю между ними.

— А вот и нет, — говорю ему.

61
{"b":"982682","o":1}