Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— А моя бабушка?

— Её тоже нет в живых, — говорю я. — Я даже не успела с ней познакомиться.

Она качает головой, но, к моему облегчению, не выглядит слишком огорчённой.

— Странно, я вчера с ней разговаривала.

— Может, и разговаривала, — говорю я. — Её дух мог заглянуть в гости.

— Она пыталась меня о чём-то предупредить, — продолжает мама, и складка между её бровями углубляется. — Сказала… сказала, нам нужно ей помочь. Что мёртвые становятся беспокойными. Что им не дадут покоя.

По позвоночнику ползут ледяные пальцы.

— Думаю, нам пора в дом.

Вернувшись, я усаживаю её на место и пытаюсь отделаться от жути, которую оставили её слова. Половина того, что она говорит, лишена смысла; этот раз ничем не отличается от остальных. Ещё немного хлопочу, а когда начинают наплывать мысли о школе, решаю спустить с чердака швейную машинку, чтобы забрать в Мортис и начать шить платья.

Лестница шаткая, но я ухитряюсь не упасть и оказываюсь под скатами крыши, у единственного маленького окошка, среди запаха старой шерсти и ещё более старого дерева. У дальней стены стоят мамины сундуки, а под ними — бабушкины. В детстве мне велели никогда их не открывать, и я ни разу не открывала. Запасные отцовские инструменты лежат в ящике у окна.

И, конечно, здесь мотыльки.

Сперва три. Потом пять. Потом больше, чем я могу сосчитать: вылетают из-за балок и из складок старой ткани, слетаются ко мне медленно и тихо, обмахиваясь крыльями.

— Ты вернулась, — говорит маленькая белая ночная бабочка. — Мы думали, вдруг не вернёшься.

— Конечно, вернулась, — говорит другой, усаживаясь мне на плечо. — Вы только посмотрите на неё. Она всё ещё здешняя.

— Всё ещё, — говорит третий. — Она всегда будет здешней.

Я осторожно касаюсь маленькой белой бабочки краешком пальца. Она прижимается к нему, шевеля пушистыми усиками.

— У себя на новом месте я встретила одну из вас, — шепчу я. — Она очень милая. Я в хороших руках. Вернее, крыльях.

— Как приятно это слышать.

Остальные рассаживаются, медленно взмахивают крыльями или умываются лапками. Полдюжины мотыльков на сундуках, на балке над головой, на рукаве моего платья — ждут, когда я с ними заговорю.

Я сажусь на пол чердака рядом со швейной машинкой и смотрю на них.

— Ну, — говорит серый мотылёк. — Рассказывай. Как всё прошло? Как первая неделя в школе?

Я смеюсь.

— С чего начать?

Глава

восьмая

САТУРНА

Проходят две недели.

Погода становится холоднее, по-настоящему осенней: с утра солнечно и жарко, а к вечеру уже холодно и сыро, с моря воет ветер. Туман в крытой галерее густеет, и краснота неба темнеет от винной до гранатовой, а потом до цвета, всё больше напоминающего артериальную кровь. Вместе с погодой меняются и занятия — или, по крайней мере, моё место на них. Я начинаю осваиваться и сливаться с фоном, во всяком случае у профессоров Уэллспринг, Хетча и Ренаты.

Вечера по четвергам я провожу в комнате Авелин, среди бархатного хаоса, печенья и вина, которое Харкен сумел протащить на этой неделе. Я уже узнаю стук трости Авелин по камню за дверью: ей скучно, хочется компании. Каждый раз впускаю её: я так рада, что у меня есть подруга.

Я по-прежнему пишу матери, по-прежнему навещаю её на выходных, а она по-прежнему ведёт себя так, будто вовсе не получала моих писем. Зато хотя бы помнит, кто я, пусть ей всегда кажется, что меня не было дольше, чем на самом деле, и это раздражает. Словно она не понимает, через что мне приходится проходить, чтобы каждые выходные возвращаться к ней, и думает, будто я не обращаю на неё внимания и бросила её. Что-то подсказывает: даже если бы я виделась с ней каждый день, её разум всё равно твердил бы, что этого мало.

А ещё есть профессор Вейл. В каком-то смысле у него я тоже сливаюсь с фоном, как на остальных занятиях. Он меня не спрашивает, почти не смотрит, я учусь и работаю без лишнего шума. И всё же чувствую себя как на витрине: одно неверное движение может погубить всё, ради чего я столько трудилась. Будто он старается не смотреть на меня, даже не замечать моего существования.

Но дважды я всё-таки ловила его взгляд.

Однажды в пятницу я подняла глаза от большеберцовой кости — он уже смотрел на меня с дальнего конца плиты. Не отвёл взгляда. И я тоже. Мы смотрели друг на друга, пока Эмброуз что-то ему говорил; он ответил, не прерывая зрительного контакта, потом повернул голову — и мгновение кончилось. А позже, под конец занятия, когда мы собирали книги, он шагнул ко мне, не отрывая взгляда, словно хотел что-то сказать, но вдруг остановил себя и вернулся убирать инструменты.

Эта отстранённость что-то со мной делает. Я думала, что благодаря ей буду меньше о нём думать, но ничего подобного. В каком-то смысле я замечаю его ещё острее. Отсутствие его внимания само стало своего рода вниманием, если в этом вообще есть смысл.

Вечером в понедельник третьей недели я спускаюсь на «Работу с костями», и в животе всё переворачивается от волнения. Не совсем неприятного: я уже немного пристрастилась к этим встречам, к гаданию, будет ли он и дальше меня игнорировать, поймаю ли я его взгляд. Это превратилось в подобие игры: от малейшей мелочи в животе грозят запорхать бабочки, будто я юная девушка с глупой влюблённостью.

Упражнение с обломками для меня новое. Сегодня на плите нет целых костей, только расправленная тёмная ткань с ровными рядами осколков. Вижу щепку бедренной кости, кусочек ребра длиной с мой мизинец, фрагмент, кажется, челюсти — ещё видна лунка одного зуба. Некоторые трудно распознать.

— Обломки, — говорит Вейл, не поднимая глаз от разложенного. Он был в комнате раньше всех нас, что необычно. Интересно, что кости он раскладывает не руками. Проводит ладонью над тканью, и осколки сдвигаются в ряды. Остальные даже не поднимают глаз. Для них это, видимо, просто то, что умеет Вейл, а я предполагаю, что это один из его даров рождённого Завесой.

Он продолжает:

— Целая кость даст вам большую часть того, что нужно узнать, спросите вы или нет. В конце концов, судебная медицина — наука, и с тёмными искусствами она прекрасно уживается. Обломок не даст ничего, если не спросить правильно. Итак, каждый выбирает один. Прочтите и скажите, что узнали.

Он отходит и встаёт у торца плиты, сложив руки, позволяя нам работать.

Я выбираю щепку бедренной кости. Она умещается в углублении ладони; стоит сомкнуть вокруг неё пальцы, как я сразу узнаю: мужчина, умер под тридцать, в костях зима, а в животе что-то голодное — задолго до конца. Мысленно записываю и кладу щепку на место.

Беру костяшку пальца. Она даёт мне женщину, старую, умершую во сне. Всем бы нам так повезло.

Поднимаю тонкий осколок ребра, и он даёт мне ребёнка. Осторожно кладу его обратно, стараясь не замечать скорби, которая рвётся волной изнутри.

Я уже на середине четвёртого фрагмента, когда поднимаю глаза и вижу, что Вейл смотрит на меня. Голова чуть склонена — так бывает, когда он решает задачу, — и взгляд не меняется, когда я его встречаю.

Никто из нас не отводит глаз.

Это часть игры.

Я чувствую, как жар поднимается от горла к лицу, и знаю, что он это видит, но всё равно не опускаю глаз. Не отрываясь, смотрю в его глаза, теряясь в этом медовом золоте. Челюсть чуть напрягается — едва заметное движение, которое мне так хочется счесть значимым, — потом он снова смотрит на плиту.

К концу занятия я перебрала шесть фрагментов и прочла каждый. Руки на ткани слегка дрожат; я прижимаю их, чтобы остановить дрожь.

Вейл прочищает горло, соединив пальцы.

— Очень хорошо, все молодцы. На сегодня всё. К среде прочитайте седьмую главу Олдрена. — Пауза. — Грейторн.

Комната замирает и смотрит на меня.

— Останьтесь, — добавляет он. Приказ, не просьба.

Остаться?!

Студенты медленно выходят. Проходя мимо, Нелль смотрит на меня так, что ясно: позже придётся объясняться. Авелин же просто поджимает губы, стараясь не улыбнуться. Отлично.

17
{"b":"982682","o":1}