Потом наклоняюсь вперёд и отпускаю ленту.
На секунду её красный цвет ещё виден на фоне оранжевого пламени. Потом огонь забирает её, и ленты нет.
Стою ещё один вдох. Лента была её. Теперь она принадлежит огню, а дым несёт её в гранатовое небо, о котором бабушка говорила: в это время года оно близко к мёртвым. Надеюсь, до неё дойдёт.
Поворачиваюсь.
Авелин позади. Не близко, не тянется ко мне, осторожно держится поодаль, чашка в руке, глаза на моём лице.
Я возвращаюсь к ней.
— Твоя сестра, — тихо говорит она.
— Да. Морена.
— Ты мало о ней рассказывала.
— Да, наверное.
Она выдерживает паузу.
— И сейчас не обязана. Но если когда-нибудь захочешь поговорить… знаешь, где я живу.
Я улыбаюсь ей.
— Знаю. Спасибо.
За спиной костёр, в руке тёплое вино, ленты больше нет, и я думаю, как Морена по утрам завязывала волосы, как смеялась над всем, что говорил отец, даже если это было не смешно, — она считала его самым смешным человеком в мире. Прошло пять лет, прошло пять минут, прошло пятьдесят лет. Когда теряешь кого-то, время обрушивается само в себя. Когда горюешь, оно совсем теряет значение и становится нереальным.
Авелин сочувственно улыбается, снова берёт меня под руку, мягко ведёт к длинному столу и без просьбы подливает ещё горячего вина.
Я делаю большой глоток и смотрю через двор.
Баз стоит с Хетчем на краю хаоса, у жаровни под аркадой. Маска в руке. Свет огня в волосах, вдоль линии челюсти; вид у него такой, словно его силком притащили на праздник и он уйдёт при первой возможности, — наверное, так и есть.
Хетч держит свой маленький глиняный кувшин, потом вручает Базу, с широкой улыбкой хлопает по плечу и жестом предлагает выпить. Я смотрю, как Баз разглядывает кувшин, с опасливой улыбкой собирается с духом, поднимает и осторожно отпивает. Глаза слегка стекленеют, челюсть сжимается, будто его сейчас вырвет. Он возвращает кувшин Хетчу, не глядя на него, с видом глубоко оскорблённого человека. Хетч, разумеется, хохочет.
Смотрю и невольно радуюсь.
Знаю, Авелин видит, как я на него смотрю, но, к счастью, ничего не говорит. Просто прижимается плечом к моему и отпивает своё вино; мы стоим вместе у длинного стола, а костёр потрескивает и посылает искры в глубокое небо.
На целый час я растворяюсь во всём этом. В тепле вина. В тесном кругу друзей. В ощущении, что у меня есть друзья, что хоть раз в жизни я своя. Эмброуз и Нелль вернулись оттуда, где были, и Эмброуз не перестаёт улыбаться. Авелин удаётся не сказать ничего, что его смутило бы; я восхищаюсь её выдержкой — вижу, как ей тяжело.
А когда снова ищу взглядом База, оказывается, он ушёл. Под аркадой, где он стоял, пусто, жаровня догорает. Хетч где-то посреди двора, волосы лезут в глаза, читает лекцию Хестер и Клем — они слишком вежливы, чтобы сбежать. Баз ускользнул незаметно для всех, даже для меня.
Не знаю, на что надеялась. Ещё взгляд. Ещё кивок. Ничего, что я могла бы получить при стольких людях, — а всё равно втайне надеялась ещё на какую-нибудь малость.
— Пойдём, Грейторн, — тихо говорит она. — Пора спать. Завтра у тебя первое Испытание Завесы.
Я вздыхаю, вдруг чувствуя усталость до костей, хотя какая-то часть меня боится: стоит уйти — случится что-нибудь интересное.
— Наверное, ты права.
— Эмброуз, мы уходим, — говорит она ему.
Эмброуз поглощён разговором с Нелль, они уютно склонили головы друг к другу. Он поднимает рассеянный счастливый взгляд; уходить ему совсем не хочется.
— О, — говорит он. — Уже? Почему?
— Потому.
Он вздыхает и целует Нелль в щёку. Не знаю, ждала ли она этого, — мы уж точно нет: брови взлетают, и она сидит, окаменев от изумления.
Мы идём назад через двор, по мосту, вверх по пандусу. Маски под мышкой, фонари в руках; после холодного моста в коридорах тепло.
Я начинаю чувствовать себя здесь как дома.
Глава
пятнадцатая
САТУРНА
Нокс Анима начинается раньше, чем большая часть школы успевает позавтракать.
Когда утром я спускаюсь из своей комнаты, свечи Хранителей уже заменены свежими — выше и белее прежних; каждую на рассвете зажёг служитель длинным прутом для зажигания свечей. У основания каждой колыбели лежит маленькая веточка тиса, перевязанная узкой чёрной лентой. На всём длинном изгибе пандуса пахнет воском, тисом и смолой. Я кладу засахаренный каштан на тарелку Детона Моро — из жестянки, которую вручил студент на площадке выше. Не знаю, считается ли это тем обменом, который я должна совершать, но это всё, что у меня есть. Клянусь, воздух у его колыбели чуть теплеет, хотя, может, мне кажется.
За ужином в трапезной тише обычного. На длинных столах, как и каждый вечер этой недели, бульон из костного мозга, рядом горячий сидр в медных кувшинах, а сегодня ещё новое блюдо — тарелка выпечки под названием «хлеб души». Авелин крошит её мне в суп и велит поесть перед Испытанием Завесы. Я слушаюсь. Выпечка плотная, с дымным вкусом и лёгким привкусом патоки; я неторопливо доедаю её с бульоном, пока остальные вполголоса обсуждают Испытание. Кто-то замечает, что небо сегодня самое тёмно-красное за всё время, и даже от этого меня пробирает дрожь.
Сейчас завеса настолько тонка, насколько вообще может быть.
К сумеркам весь второй курс собирается у задней арки восточного крыла в мантиях для Испытания.
Мантии новые, их достали из кладовой, где никто из нас прежде не бывал. Моя — чёрная шерстяная, средней плотности, чуть ниже колен, с широким капюшоном. Под ней на мне простая белая сорочка из мягкого льна — такая же, как на всех, даже на парнях. Сорочка тоньше, чем я думала, и я чувствую себя до ужаса выставленной напоказ.
— Я думала, всё одеяние — это мантия, — жалуюсь Авелин.
— Я тоже, — говорит она. — Мы практически в исподнем.
— По крайней мере парни тоже, — говорит Нелль, тоже без особого восторга. Кивает на Эмброуза: он руками крепко запахивает мантию на талии, будто ветер вот-вот распахнёт её настежь. — Хорошенькие ножки, — говорит ему. — Куриные?
Эмброуз потрясённо смотрит на голые ноги, а Харкен хохочет. Мантия Харкена распахнута — очевидно, ему всё равно, какой женственный и откровенный на нём наряд. Глупо, конечно, но я немного глазею. Не могу удержаться. Не так уж часто увидишь мужские ноги, хотя, честно говоря, смотреть там особенно не на что.
— Ой-ой. Карантис пришёл, — говорит Авелин, и все умолкают.
Я оборачиваюсь и вижу его рядом с Хетчем и Ренатой. Впервые я действительно вижу пресловутого ректора Мортис. Высокий, худой, выше Хетча, волосы на макушке чёрные, от обоих висков к затылку идут широкие серебряные пряди. Продолговатое гладко выбритое лицо, маленькие глаза-бусинки глубоко посажены под чёрными дугами бровей, широкий рот. На нём багряная мантия с капюшоном, как у остальных преподавателей, только длиннее; капюшон откинут, чтобы оглядывать собравшихся, не поворачиваясь. Глаза переходят от студента к студенту и на мне задерживаются на секунду дольше, чем нужно.
По позвоночнику словно скользит ледяной палец.
Где-то у надвратного дома звучит гонг, и мы трогаемся по задней дорожке длинной колонной по двое, надвинув капюшоны от холода; по бокам преподаватели с фонарями. Тропа выводит нас с задней стороны территории Мортис в островной лес, через старую берёзовую рощу, о существовании которой я не знала, — словно тайный лес.
Пока идём, из травы поднимаются мерцающие жёлто-зелёные светлячки, устраивая ослепительное световое представление. Подлетают так близко, что садятся мне на рукав, на капюшон студента впереди, на фонарь преподавателя слева. Чем дальше идём, тем яснее: это необычные светлячки, и дело не только в зелёном свечении. Они будто движутся согласованно и с определённой целью.
Один садится мне на предплечье и остаётся.
Возвращайся, говорит он мне. Голос звонкий и совсем крошечный. Эта часть не для тебя.