Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Чувствую. Теперь расскажете, как меня убили?

Её выдох дрожит.

— Нашла тебя лицом вниз, спина была изрешечена колотыми ранами, горло перерезано.

— Блядь. — Кто-то меня очень ненавидел или как минимум очень хотел моей смерти.

По мне пробегает тошнотворное чувство. Ненормально пережить такое и вернуться.

— Но кровь больше со спины, чем с горла. Наклонитесь вперёд. Осторожно. Нужно посмотреть.

Наклоняюсь. Между лопатками что-то тянет, я шиплю. Она встаёт, идёт к умывальнику, слышно плеск воды, потом возвращается с мокрой тряпицей.

— Сколько раз меня ударили ножом?

— Я насчитала пять ран.

— Блядь, — ругаюсь снова. — Кто-то пять раз ударил меня ножом в спину? И этого мало, ещё понадобилось перерезать горло?

— Видимо, хотели наверняка.

Тянусь пощупать горло, но она отбивает мою руку.

— Не трогай. Заживают, но ещё не зажили, от резкого движения пойдёт кровь, и шрамы останутся грубее, если мы не займёмся ими сейчас.

— Мы?

— Тогда я.

— Нет, нет. «Мы» подходит. Теперь мы в этом вместе.

— И в горе, и в радости, — говорит она; несмотря на потрясение, на то, что меня можно назвать недавно почившим, в её голосе есть подспудная нотка, от которой настораживаюсь. Словно… словно я её чем-то обидел и она заботится неохотно. Словно могла выбирать, возвращать к жизни или нет, и выбрала с неохотой.

Наверное, не могу её винить. Не представляю, сколько ей это стоит, и с ужасной уверенностью знаю: я того не стою.

— Сейчас будет холодно, — говорит, берясь за тряпицу. Права. Я ахаю, пытаюсь отстраниться, но движение только усиливает боль.

Тряпица снова движется — к лопатке, вниз по позвоночнику, к пояснице. Какое-то время она работает молча, я почти засыпаю, глаза смыкаются. Несмотря ни на что, в такой заботе есть что-то успокаивающее.

Потом звук открываемой баночки, запах, который не сразу узнаю. Что-то зелёное, травяное, смолистое. Поворачиваю голову на четверть оборота, чтобы посмотреть. На коленях у неё маленькая баночка; запускает пальцы, достаёт нечто густое, блестящее, цвета молодых свежих оливок.

— Что это?

— Заживляющий бальзам. Не даст ранам загрязниться, поможет затянуться, не стягивая кожу.

— Что в нём?

Медлит, теребит губу зубами.

— Я всё ещё помню, что вы ведьма, Сатурна.

Хмыкает в ответ.

— Основа из пчелиного воска. Тысячелистник. Корень окопника. Ещё кое-что из того, что держу в банках по комнате. Одно вы не узнаете: растёт только на нашем острове.

— Кто научил вас его делать?

— Бабушка. Почти всему она и научила.

— Не мать?

Она вздыхает.

— Нет. Мать ведьма, да, но… никогда не чувствовала колдовство так тонко, как бабушка. Она всегда была… взбалмошной, наверное, верное слово. Легкомысленной. Будто так и не выросла. Я почти всю жизнь заботилась о ней ещё до того, как стала по-настоящему о ней заботиться. Участь старшей дочери, наверное.

Касается бальзамом первой раны, я морщусь. Холод странный, не просто температурный — глубже, бодрее, как холод мяты. Покалывание проходит под кожу, тянется к самой боли, гнездится в ней. Издаю совсем не мужественный звук.

— Подожди немного, — одёргивает она.

Жду, холод меняется и начинает греть изнутри наружу. Облегчение мгновенное.

— Да, — тихо говорит она, сосредоточенно нахмурившись. — Вот так.

Осторожно втирает бальзам в остальные колотые раны на спине, по одной; наконец я переношу это без вздрагивания. Запах наполняет воздух между нами.

Закончив, мажет разрез на горле, натягивает простыню на плечи, тянется мимо меня и подтягивает ещё и стёганое одеяло.

— Ложись. Нужно отдыхать.

— Уверены? Кажется, я достаточно отдохнул, пока был мёртв.

Смотрит многозначительно; знаю, с таким взглядом лучше не спорить.

Ложусь. Тепло бальзама теперь приливом движется под кожей спины и шеи. Дыхание замедлилось, стало похоже на сонное, хотя я не сплю.

Она встаёт, оглядывает комнату.

— Никуда не уходи, — говорит.

— Куда бы я пошёл?

Едва улыбается, идёт в угол комнаты, как раз за край моего поля зрения. Слышен шорох ткани: раздевается. Возвращается в ночной сорочке, с шалью на плечах, снова садится на край кровати.

Прочищаю горло.

— Сатурна…

— Да?

— Простите.

Хмурится.

— За что?

— За то, что умер.

Она долго смотрит; по синим глазам проходит вспышка горя, от которой они кажутся глубже моря.

— За это не извиняйся.

— И всё равно простите. Не знаю, что сделал или чего не сделал за потерянный месяц, из-за чего вы сегодня ночью оказались в аудитории Полуночных занятий. Ещё не знаю, чего вам это стоило, но знаю: чего-то стоить будет. Просто… простите.

— Баз… — шепчет она, будто себе, отворачивается. Потом встаёт.

Протягиваю руку, хватаю её ладонь.

— Куда вы?

— В кресло. Нужно поспать.

— Спите в кровати, — говорю.

— Что?

— Спите в кровати. Не в кресле. Вы выглядите хуже меня.

Смеётся.

— Ты себя ещё даже не видел. Мне хорошо и в кресле.

— Вам в кресле нехорошо. Пожалуйста.

Она переводит взгляд с кресла на кровать, на меня.

— Если лягу, прикасаться к вам не буду. Вам нужно поправляться, и…

— Руки на вас не положу, — говорю, показывая ладони. — С чего вы взяли, что стану?

Секунду смотрит прямо в глаза: взгляд непроницаемый и такой, что я вздрагиваю. Любопытно.

— Пожалуйста, — говорю. — Это ваша комната. Не ляжете в кровать — я буду спать в кресле.

Она раздражённо вздыхает, смотрит в потолок, словно ищет поддержки.

Потом подходит к кровати. Под одеяло не забирается, ложится поверх на бок, лицом ко мне, так близко, что между нами всего пара дюймов: кровать небольшая. Лицо на подушке рядом с моим, смотрит на меня, всё так же непроницаемо.

— Сейчас погашу свечу, — говорит сквозь зевок.

— Будить не буду, — обещаю.

Она поднимает руку, заправляет прядь моих волос за ухо; такой обычный, такой нежный жест — кажется, будто сердце тоже пронзили ножом. Закрываю глаза: смотреть на неё невыносимо, а ведьминское зелье, которым намазала спину, тянет на дно; последняя мысль — нужно выяснить три вещи: что я сделал за потерянный месяц, что она сделала с собой сегодня ночью и кого заставлю ответить за то и другое.

Или, может, четыре.

Когда я умер, куда я попал?

Глава

двадцать третья

САТУРНА

Рано. Сквозь окно просачивается ровно столько первого мутно-серого света, чтобы понять: ночь я пережила.

Медленно прислушиваюсь к телу. Чувствую себя при смерти — иронично. Шея болит: всю ночь толком не лежала на подушке, ступни — два холодных камня на концах ног. Внутри измотана до самой сути, сердцем и душой, словно цена некромантии постепенно меня настигает, словно, вернув ему жизнь, я потеряла немного своей.

Какое-то время не двигаюсь, обдумываю. Бабушка никогда не говорила о цене настоящей некромантии. Гримуар не объясняет. Ни в одной прочитанной книге не встречала, хоть где-то сведения наверняка есть, хотя бы догадки. Была бы ведьмой получше, наверное, знала бы. Точно знала бы, какую цену заплачу за его воскрешение. А пока могу только следить за признаками. Может, отняло десять лет жизни. Двадцать? Пятьдесят? Не запущены ли теперь тикающие часы, отсчитывающие остаток?

Осторожно поворачиваюсь: Баз на боку, лицом ко мне, крепко спит. Его голова целиком на подушке, вот почему моя не поместилась. Цвет лица лучше. Не то чтобы хороший: он похож на человека, который потерял много крови и ещё приходит в себя, — но лучше. В предрассветном свете шрам на горле — тонкая бледная линия, совсем не вчерашний саднящий валик. Баз дышит ровно. Прежде не видела его спящим, и, несмотря на всё пережитое, он совершенно прекрасен. В нём сейчас есть что-то юное: все резкие линии сгладились, черты мягко вылеплены. Кажется умиротворённым.

46
{"b":"982682","o":1}