— Чувствую. Теперь расскажете, как меня убили?
Её выдох дрожит.
— Нашла тебя лицом вниз, спина была изрешечена колотыми ранами, горло перерезано.
— Блядь. — Кто-то меня очень ненавидел или как минимум очень хотел моей смерти.
По мне пробегает тошнотворное чувство. Ненормально пережить такое и вернуться.
— Но кровь больше со спины, чем с горла. Наклонитесь вперёд. Осторожно. Нужно посмотреть.
Наклоняюсь. Между лопатками что-то тянет, я шиплю. Она встаёт, идёт к умывальнику, слышно плеск воды, потом возвращается с мокрой тряпицей.
— Сколько раз меня ударили ножом?
— Я насчитала пять ран.
— Блядь, — ругаюсь снова. — Кто-то пять раз ударил меня ножом в спину? И этого мало, ещё понадобилось перерезать горло?
— Видимо, хотели наверняка.
Тянусь пощупать горло, но она отбивает мою руку.
— Не трогай. Заживают, но ещё не зажили, от резкого движения пойдёт кровь, и шрамы останутся грубее, если мы не займёмся ими сейчас.
— Мы?
— Тогда я.
— Нет, нет. «Мы» подходит. Теперь мы в этом вместе.
— И в горе, и в радости, — говорит она; несмотря на потрясение, на то, что меня можно назвать недавно почившим, в её голосе есть подспудная нотка, от которой настораживаюсь. Словно… словно я её чем-то обидел и она заботится неохотно. Словно могла выбирать, возвращать к жизни или нет, и выбрала с неохотой.
Наверное, не могу её винить. Не представляю, сколько ей это стоит, и с ужасной уверенностью знаю: я того не стою.
— Сейчас будет холодно, — говорит, берясь за тряпицу. Права. Я ахаю, пытаюсь отстраниться, но движение только усиливает боль.
Тряпица снова движется — к лопатке, вниз по позвоночнику, к пояснице. Какое-то время она работает молча, я почти засыпаю, глаза смыкаются. Несмотря ни на что, в такой заботе есть что-то успокаивающее.
Потом звук открываемой баночки, запах, который не сразу узнаю. Что-то зелёное, травяное, смолистое. Поворачиваю голову на четверть оборота, чтобы посмотреть. На коленях у неё маленькая баночка; запускает пальцы, достаёт нечто густое, блестящее, цвета молодых свежих оливок.
— Что это?
— Заживляющий бальзам. Не даст ранам загрязниться, поможет затянуться, не стягивая кожу.
— Что в нём?
Медлит, теребит губу зубами.
— Я всё ещё помню, что вы ведьма, Сатурна.
Хмыкает в ответ.
— Основа из пчелиного воска. Тысячелистник. Корень окопника. Ещё кое-что из того, что держу в банках по комнате. Одно вы не узнаете: растёт только на нашем острове.
— Кто научил вас его делать?
— Бабушка. Почти всему она и научила.
— Не мать?
Она вздыхает.
— Нет. Мать ведьма, да, но… никогда не чувствовала колдовство так тонко, как бабушка. Она всегда была… взбалмошной, наверное, верное слово. Легкомысленной. Будто так и не выросла. Я почти всю жизнь заботилась о ней ещё до того, как стала по-настоящему о ней заботиться. Участь старшей дочери, наверное.
Касается бальзамом первой раны, я морщусь. Холод странный, не просто температурный — глубже, бодрее, как холод мяты. Покалывание проходит под кожу, тянется к самой боли, гнездится в ней. Издаю совсем не мужественный звук.
— Подожди немного, — одёргивает она.
Жду, холод меняется и начинает греть изнутри наружу. Облегчение мгновенное.
— Да, — тихо говорит она, сосредоточенно нахмурившись. — Вот так.
Осторожно втирает бальзам в остальные колотые раны на спине, по одной; наконец я переношу это без вздрагивания. Запах наполняет воздух между нами.
Закончив, мажет разрез на горле, натягивает простыню на плечи, тянется мимо меня и подтягивает ещё и стёганое одеяло.
— Ложись. Нужно отдыхать.
— Уверены? Кажется, я достаточно отдохнул, пока был мёртв.
Смотрит многозначительно; знаю, с таким взглядом лучше не спорить.
Ложусь. Тепло бальзама теперь приливом движется под кожей спины и шеи. Дыхание замедлилось, стало похоже на сонное, хотя я не сплю.
Она встаёт, оглядывает комнату.
— Никуда не уходи, — говорит.
— Куда бы я пошёл?
Едва улыбается, идёт в угол комнаты, как раз за край моего поля зрения. Слышен шорох ткани: раздевается. Возвращается в ночной сорочке, с шалью на плечах, снова садится на край кровати.
Прочищаю горло.
— Сатурна…
— Да?
— Простите.
Хмурится.
— За что?
— За то, что умер.
Она долго смотрит; по синим глазам проходит вспышка горя, от которой они кажутся глубже моря.
— За это не извиняйся.
— И всё равно простите. Не знаю, что сделал или чего не сделал за потерянный месяц, из-за чего вы сегодня ночью оказались в аудитории Полуночных занятий. Ещё не знаю, чего вам это стоило, но знаю: чего-то стоить будет. Просто… простите.
— Баз… — шепчет она, будто себе, отворачивается. Потом встаёт.
Протягиваю руку, хватаю её ладонь.
— Куда вы?
— В кресло. Нужно поспать.
— Спите в кровати, — говорю.
— Что?
— Спите в кровати. Не в кресле. Вы выглядите хуже меня.
Смеётся.
— Ты себя ещё даже не видел. Мне хорошо и в кресле.
— Вам в кресле нехорошо. Пожалуйста.
Она переводит взгляд с кресла на кровать, на меня.
— Если лягу, прикасаться к вам не буду. Вам нужно поправляться, и…
— Руки на вас не положу, — говорю, показывая ладони. — С чего вы взяли, что стану?
Секунду смотрит прямо в глаза: взгляд непроницаемый и такой, что я вздрагиваю. Любопытно.
— Пожалуйста, — говорю. — Это ваша комната. Не ляжете в кровать — я буду спать в кресле.
Она раздражённо вздыхает, смотрит в потолок, словно ищет поддержки.
Потом подходит к кровати. Под одеяло не забирается, ложится поверх на бок, лицом ко мне, так близко, что между нами всего пара дюймов: кровать небольшая. Лицо на подушке рядом с моим, смотрит на меня, всё так же непроницаемо.
— Сейчас погашу свечу, — говорит сквозь зевок.
— Будить не буду, — обещаю.
Она поднимает руку, заправляет прядь моих волос за ухо; такой обычный, такой нежный жест — кажется, будто сердце тоже пронзили ножом. Закрываю глаза: смотреть на неё невыносимо, а ведьминское зелье, которым намазала спину, тянет на дно; последняя мысль — нужно выяснить три вещи: что я сделал за потерянный месяц, что она сделала с собой сегодня ночью и кого заставлю ответить за то и другое.
Или, может, четыре.
Когда я умер, куда я попал?
Глава
двадцать третья
САТУРНА
Рано. Сквозь окно просачивается ровно столько первого мутно-серого света, чтобы понять: ночь я пережила.
Медленно прислушиваюсь к телу. Чувствую себя при смерти — иронично. Шея болит: всю ночь толком не лежала на подушке, ступни — два холодных камня на концах ног. Внутри измотана до самой сути, сердцем и душой, словно цена некромантии постепенно меня настигает, словно, вернув ему жизнь, я потеряла немного своей.
Какое-то время не двигаюсь, обдумываю. Бабушка никогда не говорила о цене настоящей некромантии. Гримуар не объясняет. Ни в одной прочитанной книге не встречала, хоть где-то сведения наверняка есть, хотя бы догадки. Была бы ведьмой получше, наверное, знала бы. Точно знала бы, какую цену заплачу за его воскрешение. А пока могу только следить за признаками. Может, отняло десять лет жизни. Двадцать? Пятьдесят? Не запущены ли теперь тикающие часы, отсчитывающие остаток?
Осторожно поворачиваюсь: Баз на боку, лицом ко мне, крепко спит. Его голова целиком на подушке, вот почему моя не поместилась. Цвет лица лучше. Не то чтобы хороший: он похож на человека, который потерял много крови и ещё приходит в себя, — но лучше. В предрассветном свете шрам на горле — тонкая бледная линия, совсем не вчерашний саднящий валик. Баз дышит ровно. Прежде не видела его спящим, и, несмотря на всё пережитое, он совершенно прекрасен. В нём сейчас есть что-то юное: все резкие линии сгладились, черты мягко вылеплены. Кажется умиротворённым.