Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Боже, да, туда, прямо…

— Ещё раз, — говорю я, вхожу точно туда, куда она хочет, и всё её тело напрягается так, что я ощущаю это в зубах.

— Туда, ты прямо там, не останавливайся, блядь, только не останавливайся

От её ругани я смеюсь, прижимаюсь ртом к шее сзади, чувствую пот, его вкус; она содрогается подо мной, и я ощущаю, как дрожь проходит сквозь её тело в моё.

— И не собирался, ведьма.

Снова протягиваю руку вокруг неё, нахожу пальцами — скользкую, набухшую, горячую; от прикосновения она вскрикивает, и этот звук словно сжимает мне грудь чьей-то рукой. Ласкаю её в такт толчкам. То, как она сжимается вокруг меня, когда попадаю в нужную точку, как бёдра рвутся в мою ладонь, меня доконает, если не буду осторожен.

А я очень стараюсь быть осторожным.

Возможно, напрасное дело.

— Какая ты мокрая, — говорю ей почти неузнаваемым голосом.

— Баз…

Она произносит это как предупреждение. Знаю, что это значит, и чувствую позвоночником ещё до того, как она заканчивает.

Твёрдо, неотступно прижимаю два пальца к клитору; она вскрикивает, сжимается вокруг меня, и по краям зрения на миг белеет. Кончаю, уткнувшись лицом в её волосы, совершенно сбившись с дыхания; из меня вырывается глубокий горловой звук. Её запах пропитывает меня насквозь, а её имя один раз грубо и непроизвольно срывается с моих губ у её загривка.

Какое-то время остаёмся так, оба тяжело дышим, оба неподвижны.

Потом переворачиваю её обратно, притягиваю, и она легко поддаётся: голова находит мою грудь, ладонь ложится поверх сердца, которое всё ещё бьётся значительно быстрее обычного. Смотрю в потолок, свеча догорает, а я обнимаю её и вообще ни о чём не думаю, что впервые за очень долгое время оказывается возможным. Я просто… существую.

Смотрю на трепещущие тени на потолке, пока свеча догорает.

— Кровать гораздо удобнее кладбища, — задумчиво произношу я.

Она долго молчит, потом напрягается и шепчет:

— Что ты сейчас сказал?

— Кровать. — Теперь слышу, слышу, что сказал и что за этим стоит. — Это… на кладбище было холодно. Я лишь хотел…

Ох, блядь.

О нет.

Она садится.

Смотрит с выражением, которого я прежде не видел: что-то за глазами осторожно замирает. Я наблюдаю, как она во всём разбирается, а сердце подступает к горлу.

— Ты помнишь, — ровно говорит она. С каждой секундой глаза холодеют.

— Помню, — признаю я.

— Когда? Когда ты вспомнил, что мы уже занимались сексом?

— Несколько дней назад. Перед Карантисом, когда мы… на площадке, когда ты споткнулась. Всё вернулось разом. — Приподнимаюсь на локте. — Я собирался тебе сказать.

Она долго смотрит на меня. Когда наконец говорит, голос совершенно ровный.

— Когда именно ты собирался сказать?

Хорошего ответа нет. Я знаю, что хорошего ответа нет. И всё-таки пытаюсь.

— Хотел найти подходящий момент. После Карантиса всё было… знаешь, я не хотел ещё больше тебя нагружать.

— И позволил мне думать, что у нас всё впервые, — говорит она. — Сегодня. Позволил спросить, не из-за нити ли это, будто я не знала, на что иду, будто делала осознанный выбор, а ты просто…

Она умолкает. Челюсть сжата.

— Просто позволил.

— Я знаю.

— Чувствую себя дурой, — говорит она, и эта бесцветность хуже крика.

— Ты не дура. Я принял неверное решение, и мне жаль.

— Неверное решение? — Она встаёт с постели, на моих глазах надевает ночную сорочку скованными, злыми движениями. Берёт запасное одеяло со стула, роняет на пол рядом с кроватью. Не бросает. Просто роняет.

— Можешь поспать там, — говорит она.

— Сатурна…

— Сейчас объяснение меня не интересует. — Она возвращается в постель и отворачивается к стене. — Мне нужно немного времени. Пожалуйста, помолчи и ложись спать.

Ничего не остаётся, кроме как послушаться. Беру подушку со стула и устраиваюсь на полу — холодном, твёрдом и именно таком, какого заслуживаю. Здесь внизу темно; переворачиваюсь, вижу пространство под кроватью и знаю, что череп Морены в тенях смотрит на меня пустыми глазами и осуждает. Этого я тоже заслуживаю.

Смотрю в потолок, думаю о её лице в тот миг, когда всё поняла, и совершенно точно знаю: я поступил плохо. И правильно выбрать время — не то же самое, что получить прощение за свой выбор, и на этом полу я проведу какое-то время.

Матрас под ней шевелится, когда она наклоняется и задувает свечу.

Опускается тьма.

Глава

двадцать девятая

САТУРНА

Последние четыре ночи Баз спит на полу, я в кровати, и никто из нас не предлагает изменить этот порядок. Что, наверное, всё говорит о том, в каких мы сейчас отношениях.

Не то чтобы я не понимала, почему он не сказал, что вспомнил нашу близость. Понимаю. Воспоминание вернулось разом, потом он несколько дней носил его в себе и молчал; я прекрасно вижу, почему он ждал.

И всё же я по-прежнему в ярости: понимание дурного решения не уменьшает его последствий. Он позволил мне принимать решения, хотя я знала не всё. Вот с чем пока не могу смириться. Я занималась с ним сексом, думая, что он думает, будто у нас это впервые.

Хотя, если уж придираться к точности, я тоже не сказала ему, что это было. Но в той ситуации рассказ мог принести больше вреда, чем пользы.

А пока мы существуем в комнате с напряжённой, неловкой вежливостью супругов, которые не разговаривают друг с другом, но расстаться не могут. Он встаёт раньше меня, возвращается из трапезной с чаем и едой, которую тайком выносит, пока остальной Мортис ещё спит. Он читает. Я шью. Между нами потрескивает связующая нить, равнодушная к нашим чувствам и невзирая ни на что выполняющая свою сверхъестественную работу по поддержанию структуры.

Утром в день бала Морталии я сижу у окна с иголкой и последними остатками золотой отделки для платья, когда он говорит:

— Прошлой ночью кое-что нашёл.

Не отрываю взгляда от шва.

— Что за кое-что?

— Статья. Опубликована три года назад в архивах Мортис. Думаю, тебе стоит прочесть. — Пауза. — Вообще-то думаю, стоит позволить мне прочесть её тебе.

Тогда смотрю на него. Он сидит на полу, спиной к кровати, держит листы и смотрит с тем осторожным, но воодушевлённым выражением, какое бывает у него, когда считает что-то важным и старается не слишком давить.

Откладываю платье.

— Давай пойдём в библиотеку, — говорю я. — Здесь я об этом разговаривать не буду.

Если уж нам предстоит первый за долгое время обстоятельный разговор, хочу, чтобы он состоялся на людях, где мы не будем друг друга искушать.

Темнейшее искусство (ЛП) - _1.jpg

В этот час в библиотеке тихо, сквозь высокие окна крадётся утренний свет. Выбираем стол в глубине, не слишком близко к другим. Кладу перед собой карандаш и тетрадь, готовая делать записи, а Баз раскладывает между нами статью.

Название сухое и академическое: «О формировании искажённых возвращений: историко-теоретическая модель», профессор Р. Ахтерберг.

— Ахтерберг?

— Да. Но понятия не имею, кто это; ничего об этом человеке найти не удалось. Возможно, псевдоним.

Он прочищает горло и начинает читать.

Начальное рассуждение достаточно ясное: образование Пустых — симптом, а не случайность. Это не официальная позиция Мортис, но, по-видимому, в литературе её можно защитить, ведь на первых трёх страницах Ахтерберг ссылается на дюжину источников, а Баз зачитывает ссылки ровным голосом, означающим, что на ходу сопоставляет их в голове. Основной тезис статьи: завеса — мембрана, испытывающая давление с обеих сторон, а искажённые возвращения сосредоточиваются при нескольких определённых условиях: в особых местах, в особые даты, при совпадении Кровотечения с периодами высокой некромантской активности. Всё соответствует тому, что Баз уже рассказывал: его теория оживает.

59
{"b":"982682","o":1}