— Боже, да, туда, прямо…
— Ещё раз, — говорю я, вхожу точно туда, куда она хочет, и всё её тело напрягается так, что я ощущаю это в зубах.
— Туда, ты прямо там, не останавливайся, блядь, только не останавливайся
От её ругани я смеюсь, прижимаюсь ртом к шее сзади, чувствую пот, его вкус; она содрогается подо мной, и я ощущаю, как дрожь проходит сквозь её тело в моё.
— И не собирался, ведьма.
Снова протягиваю руку вокруг неё, нахожу пальцами — скользкую, набухшую, горячую; от прикосновения она вскрикивает, и этот звук словно сжимает мне грудь чьей-то рукой. Ласкаю её в такт толчкам. То, как она сжимается вокруг меня, когда попадаю в нужную точку, как бёдра рвутся в мою ладонь, меня доконает, если не буду осторожен.
А я очень стараюсь быть осторожным.
Возможно, напрасное дело.
— Какая ты мокрая, — говорю ей почти неузнаваемым голосом.
— Баз…
Она произносит это как предупреждение. Знаю, что это значит, и чувствую позвоночником ещё до того, как она заканчивает.
Твёрдо, неотступно прижимаю два пальца к клитору; она вскрикивает, сжимается вокруг меня, и по краям зрения на миг белеет. Кончаю, уткнувшись лицом в её волосы, совершенно сбившись с дыхания; из меня вырывается глубокий горловой звук. Её запах пропитывает меня насквозь, а её имя один раз грубо и непроизвольно срывается с моих губ у её загривка.
Какое-то время остаёмся так, оба тяжело дышим, оба неподвижны.
Потом переворачиваю её обратно, притягиваю, и она легко поддаётся: голова находит мою грудь, ладонь ложится поверх сердца, которое всё ещё бьётся значительно быстрее обычного. Смотрю в потолок, свеча догорает, а я обнимаю её и вообще ни о чём не думаю, что впервые за очень долгое время оказывается возможным. Я просто… существую.
Смотрю на трепещущие тени на потолке, пока свеча догорает.
— Кровать гораздо удобнее кладбища, — задумчиво произношу я.
Она долго молчит, потом напрягается и шепчет:
— Что ты сейчас сказал?
— Кровать. — Теперь слышу, слышу, что сказал и что за этим стоит. — Это… на кладбище было холодно. Я лишь хотел…
Ох, блядь.
О нет.
Она садится.
Смотрит с выражением, которого я прежде не видел: что-то за глазами осторожно замирает. Я наблюдаю, как она во всём разбирается, а сердце подступает к горлу.
— Ты помнишь, — ровно говорит она. С каждой секундой глаза холодеют.
— Помню, — признаю я.
— Когда? Когда ты вспомнил, что мы уже занимались сексом?
— Несколько дней назад. Перед Карантисом, когда мы… на площадке, когда ты споткнулась. Всё вернулось разом. — Приподнимаюсь на локте. — Я собирался тебе сказать.
Она долго смотрит на меня. Когда наконец говорит, голос совершенно ровный.
— Когда именно ты собирался сказать?
Хорошего ответа нет. Я знаю, что хорошего ответа нет. И всё-таки пытаюсь.
— Хотел найти подходящий момент. После Карантиса всё было… знаешь, я не хотел ещё больше тебя нагружать.
— И позволил мне думать, что у нас всё впервые, — говорит она. — Сегодня. Позволил спросить, не из-за нити ли это, будто я не знала, на что иду, будто делала осознанный выбор, а ты просто…
Она умолкает. Челюсть сжата.
— Просто позволил.
— Я знаю.
— Чувствую себя дурой, — говорит она, и эта бесцветность хуже крика.
— Ты не дура. Я принял неверное решение, и мне жаль.
— Неверное решение? — Она встаёт с постели, на моих глазах надевает ночную сорочку скованными, злыми движениями. Берёт запасное одеяло со стула, роняет на пол рядом с кроватью. Не бросает. Просто роняет.
— Можешь поспать там, — говорит она.
— Сатурна…
— Сейчас объяснение меня не интересует. — Она возвращается в постель и отворачивается к стене. — Мне нужно немного времени. Пожалуйста, помолчи и ложись спать.
Ничего не остаётся, кроме как послушаться. Беру подушку со стула и устраиваюсь на полу — холодном, твёрдом и именно таком, какого заслуживаю. Здесь внизу темно; переворачиваюсь, вижу пространство под кроватью и знаю, что череп Морены в тенях смотрит на меня пустыми глазами и осуждает. Этого я тоже заслуживаю.
Смотрю в потолок, думаю о её лице в тот миг, когда всё поняла, и совершенно точно знаю: я поступил плохо. И правильно выбрать время — не то же самое, что получить прощение за свой выбор, и на этом полу я проведу какое-то время.
Матрас под ней шевелится, когда она наклоняется и задувает свечу.
Опускается тьма.
Глава
двадцать девятая
САТУРНА
Последние четыре ночи Баз спит на полу, я в кровати, и никто из нас не предлагает изменить этот порядок. Что, наверное, всё говорит о том, в каких мы сейчас отношениях.
Не то чтобы я не понимала, почему он не сказал, что вспомнил нашу близость. Понимаю. Воспоминание вернулось разом, потом он несколько дней носил его в себе и молчал; я прекрасно вижу, почему он ждал.
И всё же я по-прежнему в ярости: понимание дурного решения не уменьшает его последствий. Он позволил мне принимать решения, хотя я знала не всё. Вот с чем пока не могу смириться. Я занималась с ним сексом, думая, что он думает, будто у нас это впервые.
Хотя, если уж придираться к точности, я тоже не сказала ему, что это было. Но в той ситуации рассказ мог принести больше вреда, чем пользы.
А пока мы существуем в комнате с напряжённой, неловкой вежливостью супругов, которые не разговаривают друг с другом, но расстаться не могут. Он встаёт раньше меня, возвращается из трапезной с чаем и едой, которую тайком выносит, пока остальной Мортис ещё спит. Он читает. Я шью. Между нами потрескивает связующая нить, равнодушная к нашим чувствам и невзирая ни на что выполняющая свою сверхъестественную работу по поддержанию структуры.
Утром в день бала Морталии я сижу у окна с иголкой и последними остатками золотой отделки для платья, когда он говорит:
— Прошлой ночью кое-что нашёл.
Не отрываю взгляда от шва.
— Что за кое-что?
— Статья. Опубликована три года назад в архивах Мортис. Думаю, тебе стоит прочесть. — Пауза. — Вообще-то думаю, стоит позволить мне прочесть её тебе.
Тогда смотрю на него. Он сидит на полу, спиной к кровати, держит листы и смотрит с тем осторожным, но воодушевлённым выражением, какое бывает у него, когда считает что-то важным и старается не слишком давить.
Откладываю платье.
— Давай пойдём в библиотеку, — говорю я. — Здесь я об этом разговаривать не буду.
Если уж нам предстоит первый за долгое время обстоятельный разговор, хочу, чтобы он состоялся на людях, где мы не будем друг друга искушать.
В этот час в библиотеке тихо, сквозь высокие окна крадётся утренний свет. Выбираем стол в глубине, не слишком близко к другим. Кладу перед собой карандаш и тетрадь, готовая делать записи, а Баз раскладывает между нами статью.
Название сухое и академическое: «О формировании искажённых возвращений: историко-теоретическая модель», профессор Р. Ахтерберг.
— Ахтерберг?
— Да. Но понятия не имею, кто это; ничего об этом человеке найти не удалось. Возможно, псевдоним.
Он прочищает горло и начинает читать.
Начальное рассуждение достаточно ясное: образование Пустых — симптом, а не случайность. Это не официальная позиция Мортис, но, по-видимому, в литературе её можно защитить, ведь на первых трёх страницах Ахтерберг ссылается на дюжину источников, а Баз зачитывает ссылки ровным голосом, означающим, что на ходу сопоставляет их в голове. Основной тезис статьи: завеса — мембрана, испытывающая давление с обеих сторон, а искажённые возвращения сосредоточиваются при нескольких определённых условиях: в особых местах, в особые даты, при совпадении Кровотечения с периодами высокой некромантской активности. Всё соответствует тому, что Баз уже рассказывал: его теория оживает.