Но, если её это отталкивает, она не показывает.
— В понедельник, — улыбается она.
— Если понадоблюсь раньше — ищите в библиотеке. В склепах. В преподавательских комнатах. Когда я в Мортис, в любой час любого дня буду в одном из этих трёх помещений.
Она кивает. Смотрит на мои губы. Шагни она сейчас ко мне — я уведу её за дверь и до рассвета не выйду. Думаю, она тоже это знает.
Увы, она не делает шага.
— Доброй ночи, Баз, — говорит она.
— Доброй ночи, Сатурна.
Она исчезает за дверью.
Глава
семнадцатая
БАЗ
На следующее утро приходится плыть в Сольяно. К счастью, в квартире дверь остаётся запертой, следов проникновения нет. День провожу за столом, не обращая внимания на тень в углу, добавляю Пустого к графику — в новую пятую колонку, под буквой E — «есть». Когда заканчиваю, перо дрожит, мысли несутся. Два часа паршивого сна — и на рассвете я снова на пароме в Мортис.
План — остаться в школе на всю неделю. В собственной квартире мне не слишком спокойно, а Пустой был внутри этих стен, и я хочу знать, вернётся ли. Конечно, причина не только в этом. Если честно, Сатурна Грейторн тревожит куда больше, просто потому, что мне хочется быть рядом как можно чаще. Разумеется, на случай, если что-нибудь случится.
Как бы то ни было, никто не запрещал оставаться в Мортис, и никаких правил о том, как долго преподаватели могут занимать комнаты, нет, но Хетч замечает. Конечно, Хетч замечает.
— Вы всё ещё здесь, — отмечает он, глядя на меня поверх очков в длинной галерее во вторник вечером.
— Всё ещё здесь, — отвечаю с деланой улыбкой.
Ждёт продолжения. Я молчу.
— Последний преподаватель, который так часто оставался на ночь, тогда разводился с женой. Старина Тим Хеклберри. У вас ведь нет тайной жены, Вейл?
Я посмеиваюсь.
— Пока ни одна женщина не была настолько глупа, чтобы оказать мне эту честь.
Он хмыкает, возвращается к газете.
— Ну что ж, значит, нас двое.
Хотя прислуга готовит постель ко сну, я почти не сплю. В голове всё больше того, что ни в одну колонку не впишешь.
Разговор на морской стене снова и снова возвращается. Два голоса во тьме: Карантис и тот мужчина говорили негромко, но свободно, не ожидая, что в том углу школы кто-то подслушает. Баз становится проблемой, сказал незнакомец или по крайней мере намекнул.
Он присматривается к тому, к чему не должен.
Они имели в виду Сатурну? Или моё исследование?
Знаю, Карантис подозревает в ней нечто необычное: должен был знать с тех пор, как принял без практических испытаний. Я всегда считал это странным — скорее намеренное взращивание, чем административная оплошность. Вопрос, знают ли они, что она ведьма.
Если знают — она в опасности.
Если не знают — в опасности другого рода… такой, в какую попадаешь, если слишком долго слишком интересен не тем людям.
Ещё я её поцеловал.
Это тоже здесь, под проблемой Карантиса, Пустого, поступающих и выходящих тел. В сравнении не такая уж страшная проблема, конечно. Остальное — графики: в теории решение есть, даже если на практике не даётся.
Но Сатурна — не график.
Не исследование.
Она волшебница, магией пробралась между рёбер, прямо к сердцу, заставляет его биться слишком часто и захватывает мысли, пока все они не сводятся к одному желанию — сосредоточиться на ней.
Пока не сводятся к одному: снова её поцеловать.
Хочу прижать к стене в тёмном коридоре и повторить, хочу гораздо большего.
И всё же…
И всё же ничего не будет, потому что я её профессор, а она моя студентка; вдобавок ведьма в школе, где за это её бы отчислили. Худшее, что могу сделать для её безопасности, — ещё очевиднее показать, что не могу отвести глаз.
Я переворачиваюсь, смотрю в потолок.
Карантис сказал «я ею займусь» так, будто она уже ему известна, будто фигура на доске, которую он давно передвигает. Не знаю, что это значит, угроза или что-то ещё; спросить не могу, не подтвердив, что подслушивал в том коридоре, а тогда, наверное, выяснится и то, что я был не один.
Знаю лишь одно: дальше нам обоим нужно быть особенно осторожными.
В среду ночью нахожу письмо.
Я в архиве после полуночи, разбираю старую переписку регистратора в углу, куда никто не заходит; достаю с полки пакет пыльных бумаг. Внутри семь писем, одно недописанное, и оно написано рукой женщины по имени Розалина Фарадей.
Розалина Фарадей — Хранительница на пандусе, это я знаю, но табличку особенно не разглядывал. Поживёшь здесь подольше — и все Хранители становятся частью обстановки.
Письмо датировано летом 1761 года.
Дорогой друг,
Пишу, потому что не знаю, кому ещё писать. Последние три недели в Мортис гостит посетитель, поселившийся в личных покоях ректора по личному приглашению ректора. Он с запада, от дорог, ведущих к Священному городу, и приехал наблюдать. Что именно — не уточняется. Он не учёный. Не священник, хоть и приняли его как священника. Ни на одном занятии не был.
Из прежних писем ты знаешь, что я семь лет веду реестр. Я знаю, как выглядят числа в обычный год. В этом году они выглядят не так. Приходящие к нам мёртвые — не те, что уходят, и расхождение началось на той неделе, когда приехал посетитель.
Здесь я ни с кем не говорила. Один раз написала в Столицу — ответа не получила. Спрашивала старых Хранителей на пандусе, что они знают, но большинство не отвечает. Отвечающие не дают ничего полезного. Думаю, их заставили замолчать.
Кажется, я наблюдаю магическую работу, для которой у меня нет названия. Про себя стала называть её вытягиванием. Думаю, она тянется на ту сторону. Думаю, тянется туда и сейчас, пока я пишу, и что тянется уже дольше, чем любой из нас здесь пробыл. Думаю, посетитель не сам это делает, а приехал наблюдать, как делают. Кто — пока не знаю.
Напишу ещё, если смогу. Если больше от меня не будет вестей, не ищи. Прочти и сожги эти письма.
На этом письмо обрывается. Подписи нет.
Листаю записи. Розалина Фарадей умерла осенью 1762-го. По-видимому, чахотка. Ничего необычного.
Откидываюсь на спинку стула, обдумываю. В графике у меня в голове сами добавляются ещё три строки. 1762-й. Недостача пяти тел. Посетитель. Столица, которая не ответила. Вытягивание.
Думаю о Сейбл на поляне в Нокс Анима, о том, как она открыла рот и заговорила чужим голосом, и стараюсь не содрогнуться. Небо — кожа, натянутая на рот. Рот давно открыт. Он всё ещё голоден.
Складываю письмо обратно в пакет и возвращаю его точно на прежнее место, в то же положение, с каталожной биркой, повёрнутой так же, как она лежала под пылью. Потом в темноте иду в преподавательские комнаты, на пандусе прохожу мимо Розалины Фарадей и останавливаюсь у её колыбели. На миг кладу ладонь на латунь, не касаясь черепа.
В эту ночь тоже не сплю.
В среду — занятие на кладбище. Второкурсники у моста; я спускаюсь из длинной галереи с фонарём и записями, сумеречное небо мутно-сливовое, и у моста Карантис.
Его никогда не бывает у моста перед занятием на кладбище. Чёрная мантия, капюшон откинут, он рядом с Хетчем, что-то обсуждает, но смотрит на моих студентов.
Особенно на Сатурну: стоит среди остальных в жёлто-зелёном платье, оттеняющем огонь волос.
Рука крепче сжимает фонарь.
Он подходит к группе, поднимает руку ладонью вверх и любезно произносит:
— Грейторн. На пару слов.
Сатурна, Холлуорд и Кейн тревожно переглядываются, и она идёт к нему.
Карантис отводит её от группы — не настолько далеко, чтобы я не видел, но достаточно, чтобы не слышать. Склоняет к ней голову, что-то говорит. Его лицо, как всегда, бесстрастно, а у неё такое, каким бывает, когда она сосредоточена на том, чтобы тоже ничего не выдать.