— Не хочу, чтобы вы меня вообще как-то называли, — говорит она, и по её жаркому взгляду, который ни с чем не спутаешь, я понимаю, о чём она просит.
Будучи джентльменом, желая исполнить любую просьбу дамы, я подчиняюсь.
Склоняюсь к шее там, где сползла сорочка, и прижимаю губы к тёплой коже под ухом, вдыхая шафран и сахар. Её резкий вдох касается моей щеки, пульс сбоку горла бьётся под губами. Кожа на вкус — холодная ночь и сладкий пот; я размыкаю губы, не отрываясь от её кожи, пробую ещё, чувствую, как она двигается у меня в руках, и всё внимание сужается до полоски шеи под моим ртом, остаётся там.
Она стонет, кровь приливает к члену, и я не могу сдержать зверя внутри: прижимаюсь к её бедру, чтобы поняла, как я твёрд и что именно со мной делает.
С губ срывается судорожный вдох, и на миг я пугаюсь: не зашёл ли слишком далеко. Не знаю её прошлого, была ли она прежде с мужчиной, насколько она к такому чувствительна.
Потом она кладёт мою руку себе на поясницу, прижимает плашмя: ладонь на тонком льне сорочки у основания позвоночника, сквозь ткань чувствую тепло кожи и очертания тела под рукой.
Берёт вторую руку, отводит мантию и кладёт себе спереди — ладонью на тонкий лён поверх изгиба левой груди. Сосок твёрдый, как камешек; она на миг удерживает мою ладонь своей, пока я не обхватываю грудь, слегка сжимая. Голова почти кружится, пока я мну её, желая большего; большой палец скользит по соску туда-сюда, пока стоны не становятся симфонией.
Ещё раз целую ямку у основания горла, потом поднимаю голову и нахожу её губы.
Блядь.
Её рот без колебаний раскрывается под моим, вкус проходит насквозь — сладкое пряное вино; из глубины груди вырывается рокот. Рука на спине притягивает её ко мне. Её ладонь с моей груди скользит вверх, в волосы на затылке, пальцы сжимаются, крепче, и от того, как они тянут волосы, ощущение проходит по всему позвоночнику и оседает внизу.
Я разворачиваю её к костяной стене, прижимаю спиной к костям и целую, как хотел с той ночи, когда мы встретились. Сначала медленно: узнаю форму рта, что делает её язык, когда сам открываю рот ей навстречу, какой тихий звук рождается у неё в горле, если легонько прикусить нижнюю губу. Потом уже не медленно. Потом голоднее. Её рука хватается за мой сюртук спереди, поцелуй становится глубже, влажнее, жарче, пока я не начинаю дышать ей в губы, окончательно растеряв самообладание.
Отстраняюсь ровно настолько, чтобы взглянуть на неё. Глаза полуприкрыты. Губы приоткрыты, припухли от меня. Красное небо блестит в волосах.
— Блядь, — говорю я. Не вершина красноречия, но мне всё равно.
И ей, видимо, тоже. Притягивает меня к губам, словно изголодалась по мне.
Я целую уголок рта, сгиб челюсти, место под ухом, посасываю, облизываю, не торопясь возвращаться к ждущим губам. Рука скользит ниже под мантию, к тёплой коже у бедра, голой под сорочкой; я развожу пальцы у неё на рёбрах под тканью. Она дрожит под ладонью, двигает бёдрами и нарочно прижимается; следующий звук ниже, проходит прямо сквозь меня.
Кусаю её сбоку за шею. Не сильно — ровно настолько, чтобы снова издала этот звук, громче; рука в волосах сжимается, голова запрокидывается, приглашая повторить.
Я повторяю.
Знаю, следовало остановиться три поцелуя назад. Знаю, за всё заплачу. Мне всё равно. В голове наконец тихо, мысли свелись к одному — тому, что передо мной, к ней; я останусь в этом, сколько она позволит.
Возвращаюсь губами к её губам.
— Знаю, вы меня околдовали.
Её рука сжимается крепче.
— Мне всё равно, — шепчу в губы. — Даже если вы наложите ещё сотню чар, дорогая ведьма, я всё равно буду вашим.
Она смеётся у моего рта.
— Я ничего на вас не накладывала.
— Сами не знаете, а наложили.
И тут слышу вдалеке стража: сапоги приближаются, он идёт обратно.
Отстраняюсь. Она моргает, смотрит на меня снизу вверх; я прикладываю палец к её губам. Сегодня не стоит испытывать удачу: на обратном обходе страж может нас застать. Расскажет ли? Скорее нет, но опять же нельзя рисковать. Не с ней.
Беру её за руку, и мы быстро идём вдоль стены, под дверную арку — с морской стены в служебный коридор. Ловко прикрываю за нами дверь, не дав щеколде щёлкнуть.
С этой стороны служебный коридор в этот час тёмен, не освещён, кроме одной свечи в держателе в дальнем конце: света едва хватает разглядеть камни. Я тяну Сатурну на два шага глубже в тень, прижимаю к стене и снова целую, потому что не могу быть так близко и не целовать. Она тянет меня к себе за лацканы сюртука, моя ладонь опускается к бедру, я медленно начинаю приподнимать подол её сорочки, собирая ткань в ладони. Хочу касаться её везде.
Уже собираюсь снова припасть губами к шее, когда слышу голоса.
Мужские, два, негромкие, где-то впереди в коридоре. Приближаются к нам, но их ещё не видно.
Я закрываю ей рот ладонью, чтобы молчала как мышка; её глаза поднимаются к моим в темноте. Она кивает, поняв, и я убираю руку, увожу её с собой глубже в тень, в нишу на повороте, прижимая её к стене.
Голоса ближе.
— …на причале, мне сказали.
Один голос знаю прекрасно: годами слышал, как он утверждает меня в должности, удовлетворяет просьбы; однажды спросил, что я собираюсь делать со своим мёртвым ассистентом, выслушал мою ложь. Лэр Карантис.
А второй голос незнаком.
Низкий, глубокий, с акцентом дальнего запада, где-то ближе к Священному городу. В нём тишина человека, которого слушают без необходимости повышать голос.
— Он ушёл довольно быстро, — говорит другой голос. — Обычно уезжает на последнем пароме, верно?
— После Испытания его и правда что-то беспокоило.
Другой голос на миг замолкает. Потом произносит:
— Он присматривается к тому, к чему не должен.
— Мы знаем.
— Вопрос — как близко вы его подпустите?
— Поймём, когда увидим, — отвечает Карантис.
— Он не может мыслить трезво. Эта девчонка Грейторн… осложнение. Должен бы лучше понимать.
Сатурна у меня на груди совершенно замирает.
— Что вы хотите, чтобы было сделано? — спрашивает Карантис.
— Пока ничего. Наблюдаем. Дайте ему неделю. Потом посмотрим.
— А девушка?
— Она — отдельное дело.
— Я ею займусь.
— Вы ею давно занимаетесь.
Снова раздаются две пары шагов; я втягиваю воздух, молюсь, чтобы нас не нашли. Они проходят мимо входа в служебный коридор, не сворачивая, проходят ещё двадцать шагов, поворачивают в другой проход и исчезают.
В коридоре тихо.
Я долго не двигаюсь. Она тоже. Стоим во тьме, я слушаю поверх собственного пульса, не возвращаются ли; когда уверен, что нет, опускаю руку со стены, смотрю на неё сверху вниз.
— Вы их видели? — спрашиваю едва слышно.
Она медленно качает головой.
— Но один голос показался знакомым.
— Какой?
— Не Карантиса.
— Помните, откуда его знаете?
— Пока нет. Где-то. — Брови чуть сходятся, словно она пытается сложить всё вместе, потом досадливо опускаются. — Вспомню — пойму.
— Здесь нельзя говорить, — произношу я. — Нужно проводить вас до комнаты.
— Я была бы рада.
— Лучше задним путём, — говорю ей, беря за руку. Пока стояли в нише, в тело вернулся холод, и на этот раз он полезен: отчасти восстанавливает то, что поцелуи разрушили. Голова чуть проясняется. Вывожу нас из служебного коридора, быстро поднимаемся по задней лестнице почти в темноте. Она легко поспевает, тапочки тихо шлёпают по камню. К счастью, никого не встречаем и останавливаемся у её двери.
Некоторое время оба молчим. Адреналин начинает отпускать, и я пытаюсь осмыслить случившееся… а потом то, что случилось следом.
Не находя слов, я поднимаю её руку, которую всё ещё держал, поворачиваю ладонью вверх. Касаюсь губами внутренней стороны запястья, чувствую пульс, потом выпрямляюсь.
— В понедельник, — говорю я. — После занятия. Надо ещё поговорить. Посмотрите мои записи. — Говорю с излишним пылом и вдруг понимаю: выгляжу профессором-заучкой или учёным, которому не терпится поделиться великим открытием.