Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Что вы изучаете?

— Журналы поступлений. Каждое мёртвое тело, поступившее в Мортис, записывают, и каждое покинувшее Мортис тоже. Записи хранятся в канцелярии регистратора под замком, который мне было очень легко вскрыть. В обычные годы числа сходятся. В чумные? Нет. В 1762-м не хватает пяти тел. В 1814-м — семи. Один архивист ещё до 1700 года оставил на полях: «больше, чем мы учли», но кто это написал, не знаю. Записей о предшествующей чуме у меня пока нет. С нынешней — или, дай бог, последней нашей чумы — прошло слишком мало лет для окончательных выводов, зато у меня есть график Кровотечения: год от года оно начинается всё раньше и раньше. Вы наверняка это заметили.

— И что это значит?

— Моя рабочая теория: что-то утягивает на другую сторону умерших в чумные годы, тянет уже давно, и, что бы это ни было, Кровотечение это отражает.

Она качает головой.

— Боюсь, я всё ещё не понимаю.

Останавливаемся у морской стены; я поднимаю глаза к небу и указываю на него.

— Кровотечение отражает давление на завесу, верно? Не новость, здесь все согласны. Завеса — мембрана, а Кровотечение, по сути, синяк на ней. Чем тоньше завеса, тем глубже синяк, тем виднее красное с другой стороны, кровь под ним, так сказать. По моему графику давление растёт. Каждый год раньше, а промежуток увеличивается, верно? Значит… с той стороны что-то давит. Всё сильнее и всё раньше.

Она вздрагивает, лицо бледнеет.

— Что давит?

— Не знаю, — отвечаю я, и это наполовину ложь. Действительно не знаю, но есть теории. Теории, которых она не хочет слышать и не должна, ведь отец и сестра могут оказаться жертвами. — Записи регистратора и их совпадение с началом Кровотечения говорят мне: умершие от чумы входят, но обратно не выходят. Не рассеиваются, как полагается мёртвым. Их забирают.

Её глаза становятся круглыми, как блюдца, и я понимаю, что уже сказал лишнее.

— Куда забирают?

Пожимаю плечами.

— На ту сторону. К тому, что давит с другой стороны. И чем больше оно забирает, тем сильнее давит, тем раньше небо краснеет.

Не говорю, что, по моей главной теории, там что-то пожирает умерших от чумы. Нет, не думаю, что когда-нибудь ей это скажу.

— И вы знаете это давно, — помолчав, говорит она.

— Подозревал, да. Сегодня вы подтвердили.

— И никому не сказали.

— Некому было говорить.

Я рассказал бы Роэну, но… не буду об этом. Не сейчас.

Она долго смотрит на меня, и в глазах отражается густой сливово-красный цвет проклятого неба.

— Мы не должны уметь поднимать умерших от чумы, — говорит она. — Это единственная черта, которую мы не переходим. Рената говорит, только на этом вся школа согласна. Так почему…

Я тяжело выдыхаю, провожу ладонью по лицу.

— Не знаю. Пока. Знаю: мёртвых забирают оттуда, где им положено быть. Механизм достаточно сложен, чтобы не оставлять тел, которые кто-нибудь нашёл бы. Знаю… кто бы, — едва не говорю «что бы», но сдерживаюсь, — это ни делал, у него есть доступ в Мортис как минимум три чумных цикла. Теперь знаю, что это делают с этой стороны. По журналам тела поступают, но до сегодняшнего вечера, до вашего рассказа, я не знал, что на той стороне их действительно не найти.

Она замолкает; отчасти мне неловко, что вываливаю на неё столько сведений, особенно таких личных. Но другая часть меня чувствует облегчение: больше не нужно нести всё одному.

— Тот Пустой, которого я видела в коридоре… — говорит она через минуту.

Я моргаю.

— Тот кто?

— Ах да, — говорит она с виноватой улыбкой. — Наверное, я тоже кое-что скрывала.

Мы снова идём, и она рассказывает о Пустом, которого видела в коридорах Мортис.

К концу её рассказа я увёл нас вдоль морской стены дальше, чем собирался. Мы в глубокой тени восточного крыла, там, где костяные святые гуще всего вделаны в камень: сотни черепов в кладке у линии прилива и выше, бледные на тёмной стене, скупыми искрами ловят красное небо.

— Вот блядь, — говорю я. Честно, единственно подходящая реакция на Пустого в школе.

— Да. Вполне достойно ругательства. Знаю.

Провожу рукой по волосам, пытаясь понять, что это значит. Не то чтобы Пустые здесь были обычным явлением: иногда их поднимают, своего рода побочный продукт некромантии. Но я ни одного здесь не видел. Вообще никогда не видел Пустого, и рад этому.

— И он вас увидел, — размышляю я. — И решил не нападать.

— Решил он или нет — не знаю, но вдруг я стала менее интересна, чем то, что было внизу, куда вела та лестница.

— И вы никому, кроме Авелин, не сказали? Нужно было сказать мне.

Она не отвечает. Знает, что не могла. Ведь после торжественного ужина я вёл себя с ней то тепло, то холодно.

— Ну вот, сейчас говорю, — тихо отвечает она.

Я снова провожу рукой по щеке. В голове Пустой уже встаёт рядом с графиком, с пропавшими телами, со всё более ранним Кровотечением, с открытой дверью на моей площадке. Всё пытается сложиться во что-то определённое. То, что утягивает мёртвых на другую сторону, начало оставлять что-то на этой. Один прошёл мимо неё в коридоре, посмотрел и решил не забирать. Значит, одно из двух, и мне не нравится ни то ни другое.

— Либо то, что прошло мимо вас, не ест, а только движется, — медленно говорю я, — а это было бы нечто новое. Я не слышал о Пустом, который не нападает. Либо он что-то искал, и это были не вы.

— А что искал? Они разве не безмозглые?

Я обдумываю это.

— Безмозглые. Поэтому меня и занимает: он увидел вас и решил пойти в другую сторону. Странен именно выбор. Не просто не напал — решил не обращать внимания и отправиться в другое место. Очень любопытно.

Но понятия не имею, что это значит. Может, этот был не настолько безмозглым, какими они кажутся. Первая мысль: кто-то поднял его случайно, может, даже преподаватель. Но тогда вернули бы обратно. Хетч рассказывал, что с ним такое однажды случилось. А если… если этого Пустого подняли не случайно? Если подняли и… дали указания?

Но в таком случае указание не обращать внимания на Сатурну тоже довольно странное.

Я слышу шаги на морской стене раньше, чем вижу блеск фонаря: кто-то идёт от водных ворот, неторопливо, по службе. Ночной страж на обходе.

Не думаю. Инстинктивно хватаю её за руку, тяну в нишу в стене; мы оба вжаты в тень, моя рука на её плече удерживает неподвижно. Фонарь проплывает мимо, шаги продолжаются, стихают.

Ни один из нас не двигается.

Она так близко, что я чувствую её тепло сквозь холод — немало, учитывая, как похолодало. Мантия чуть дальше соскользнула с плеча, белая сорочка ярка во тьме. Ярка и откровенна: от холода соски выступили. Господи, помоги, я не могу не смотреть.

Она ловит мой взгляд. У меня даже ума не хватает отвернуться, притвориться, что не смотрел. В этот миг понимаю: я уже не джентльмен. Вообще не знаю, кто я, кроме пылкого мужчины с мягкой, чарующей ведьмой в руках.

И я позволяю себе смотреть. Впитываю её всю.

Волосы у лица распущены, обрамляют черты волнами мерцающего красного вина; хочется убрать их назад, хотя бы ради повода коснуться лица. У неё прекрасный рот, на который я стараюсь не пялиться с первого её появления в моём классе: большие полные губы, невероятно розовые, мягкие, легко улыбающиеся.

И теперь эти губы улыбаются мне.

— Что? — спрашиваю я, вдруг охрипнув, будто из меня выбили воздух.

— Ничего, — говорит она. — Просто кое-что напомнило…

Я поднимаю брови, предлагая продолжить, и обнаруживаю, что шагнул ближе, прижался к ней.

— Вот как? И что же?

Она поднимает подбородок.

— Как вы назвали меня ведьмой.

— М-м, — произношу я и уже не могу удержаться: тянусь, отвожу от лица мягкие шёлковые пряди, заправляю за уши. Кожа одновременно холодная и тёплая; слышу, как сбивается её дыхание, когда я беру пальцами за подбородок и удерживаю. — Хотите, назову ещё раз? Или… волшебницей? По-моему, куда точнее.

35
{"b":"982682","o":1}