Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А значит, теперь мы вроде бы связаны друг с другом чем-то, что перестало быть учебным вопросом в ту секунду, когда соприкоснулись наши пальцы.

Что-то прошло через это прикосновение и не вышло обратно. Я всё время ловлю себя на том, что вспоминаю её руку, её лицо, когда она отступила от плиты и всё ещё смотрела на меня: я ведь был готов увидеть в её глазах отвращение и…

Не увидел. Она сбежала, да, развернулась и вышла. Но с тех пор, когда мне удавалось поймать её взгляд, страха в нём уже не было. Она избегает меня, как я её, и всё же не потому, что стала хуже обо мне думать.

Если это магия, я не знаю чья. Если просто влечение — у этого влечения выросли зубы, достаточно острые, чтобы вонзиться мне в кожу и не отпускать.

Значит, сделка, решаю я. Моя с ней. Моя с самим собой.

Я никому не скажу, кто она.

Она никому не скажет, что я сделал.

Никому из нас не нужно произносить это вслух другому. В каком-то смысле мы оба уже поняли задание.

Я переворачиваюсь на бок. Запах щёлока от подушки резко бьёт в ноздри. Я знаю: в Сольяно, в моей квартире, тень в углу ждёт моего возвращения, такая же терпеливая и тихая, как последние два с лишним года.

Но здесь, этой ночью, я свободен от этой ноши.

И мысли снова обращаются к ней.

Глава

десятая

САТУРНА

Ночная бабочка уже почти час наблюдает за моими попытками уснуть. Я чувствую, как иссякает её терпение, — так бывало с мамой, когда перед сном я просила ещё одну историю. Поначалу бабочка обмахивалась крыльями — я приняла это за сочувствие, — но к третьему взмаху сочувствие закончилось.

— Хватит там лежать, — наконец говорит она с балки над кроватью. — Ты портишь комнате настроение.

— Господи, ну ты не стесняйся, говори как есть. — Я сажусь и запускаю руки в волосы. Огонь почти прогорел, в комнате достаточно тепло, но ноги, выбравшиеся из-под одеяла, мёрзнут, а мысли застряли в петле, которая ко сну никогда не приводит.

— Пойди погуляй, — говорит бабочка. — Или почитай. Или что там делают такие, как ты, когда не могут успокоиться.

— Такие, как я, — повторяю я, улыбаясь про себя.

— Такие, как ты, — соглашается она с особой усталостью, доступной лишь очень старой ночной бабочке.

Надеваю бледно-зелёное шерстяное платье, накидываю толстую шаль — после полуночи коридоры быстро остывают — и выскальзываю за дверь, направляясь в библиотеку.

Раньше вечером я пропустила посиделки у Авелин. Ей это не слишком понравилось. Она стояла у меня в дверях, прислонив трость и склонив голову, изучала меня, пытаясь понять настоящую причину, а потом сказала: ладно, но за тобой ещё один четверг, — и ушла без меня пить крепкое вино из надколотых фарфоровых чашек.

Что-то во мне испугалось пропустить всё интересное, но на самом деле мне нужно было побыть наедине с мыслями. В компании я всё равно витала бы где-то далеко и оказалась бы плохой собеседницей.

Библиотека в дальнем конце западного корпуса: короткий лестничный пролёт и две тяжёлые двери, открытые в любое время суток. Я нашла её на второй день и провела там всю вторую половину дня. Я выросла в домике с дюжиной книг, так что оказаться среди тысяч было сбывшейся мечтой.

В главном зале в этот час сумрачно и почти пусто. У входа за столом сидит прислужник с фонарём и собственной книгой. Когда я вхожу, поднимает глаза и снова опускает, совершенно не проявляя интереса, за что я благодарна. Справа читальня: двое студентов постарше уснули над книгами. Лампы вдоль главного прохода едва горят. Где-то в глубине стеллажей слышится шелест перевёрнутой страницы, потом лёгкое покашливание.

Я знаю, куда иду. За эту неделю я уже дважды была в разделе работы с завесой: притворялась, что ищу что-то из заданного Уэллспринг, а на самом деле искала хоть какое-то объяснение тому, что произошло в башне на Полуночном занятии. Я перешла границу и даже не заметила. Если бы Баз… если бы профессор Вейл не назвал меня по имени, я не знаю, как далеко ушла бы и что осталось бы от меня, чтобы вернуться.

По ту сторону не было пусто. Вот что меня пугает. Во всех упражнениях с завесой, на занятиях или дома наедине с собой, граница ощущалась тонким холодным слоем, мембраной, за которой неподвижность, — как поверхность воды, соприкасающаяся с воздухом. Но здесь была тяжесть: что-то медленное, тяжёлое двигалось мимо меня во тьме, течение в холодной воде, которое то ли несло что-то, то ли самого уносило потоком, — я не разобрала. Знаю только: тянуло не меня. Я оказалась у него на пути.

И в какой-то момент за те долгие минуты, что я тянулась, что-то там меня заметило. Повернулось ко мне. Но это внимание ощущалось как… как тяжесть, а не злоба. Как голод, если бы голод можно было почувствовать на расстоянии. Нечто заметило меня и заинтересовалось.

Тогда он назвал меня по имени.

И я поклялась бы: в ту секунду то, что меня заметило, заметило и то, что у меня есть имя.

Обо мне узнали.

А потом я уже была здесь, снова на занятии, смотрела в его глаза и не обращала внимания на взгляды остальных.

Раздел работы с завесой спрятан в дальнем конце восточных стеллажей, между физиологией умирающих и книгами о ведьмах и колдовстве. Материалы, близкие к ведьмовству, Мортис поставила рядом с работами о границе, словно пристроила постыдного кузена к почтенному.

Я сворачиваю за угол в закуток и останавливаюсь.

За маленьким столом сидит профессор Вейл, повернувшись ко мне спиной на три четверти; сюртук на стуле, вокруг раскрытые книги — на столе и ещё две стопкой на полу у ноги, — открытая тетрадь, размазанный графит. Волосы цвета красного дерева убраны со лба, рукава закатаны до локтей. Лампа на столе прикручена так, что свет едва выхватывает золотистые волоски на предплечье и сухожилие на запястье, напрягающееся, когда он пишет.

Он меня не услышал.

У меня есть долгая секунда, чтобы заметить название на корешке верхней книги в стопке на полу. Оно на старом языке, который я достаточно хорошо читаю: «О древнем ремесле и его подавлении». Потом замечаю ближайшую ко мне раскрытую книгу на столе: она на народном языке, который я тоже могу читать, и речь в ней о наследуемой магии женщин северных архипелагов.

Он читает о ведьмах.

Точнее, о ведьмах вроде меня.

Вот дерьмо.

Пульс подскакивает к горлу. Руки леденеют, шаль вдруг кажется слишком тонкой на верхней части спины.

Тут он поднимает голову.

Как вовремя.

Видит меня; лицо на миг напрягается, что-то среднее между «только не сейчас» и «конечно же, она», а потом на него возвращается серьёзная, каменная маска профессора. Он откладывает карандаш.

— Грейторн, — произносит он густым голосом.

— Профессор Вейл, — удаётся выговорить мне.

Я не двигаюсь. Он тоже. Лампа между нами горит так тускло, что её свет никому не льстит. Он выглядит усталым. Как выгляжу я, понятия не имею, чёрт возьми.

— Я думал, что буду здесь один, — говорит он.

— Я тоже.

Уголок рта дёргается и снова замирает.

Он смотрит на книги вокруг, потом встречает мой взгляд, и я вижу: он не станет притворяться, будто всё совсем не то, чем кажется.

Всё именно то, чем кажется.

— Садитесь, если хотите, — после паузы говорит он.

— Не хочу мешать.

— Вы уже помешали, — замечает он, но снова едва улыбается: значит, не против. Почти. Ногой отодвигает противоположный стул. — Так что можете и сесть.

Я сажусь, хотя стул так близко, что стоит сдвинуть колено — задену его. Вместо этого убираю ногу в другую сторону, к холодной ножке стола. В закутке пахнет старой бумагой, обгоревшим фитилём масляной лампы и им: табак, миндаль, на этот раз ещё чайные листья.

Он наблюдает, как я устраиваюсь, но помочь не предлагает.

— Вы пропустили последний паром, — замечаю я.

22
{"b":"982682","o":1}