Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Она перехватывает трость и пристраивается рядом.

— Ты с Брэкенских островов. С какого?

— Из Фернхоллоу.

Её глаза загораются.

— Надо было догадаться по акценту. Я сама из Элмшейда. Мы практически соседки.

Тоже островитянка? Неудивительно, что она обращается со мной скорее как с равной.

— Мир тесен, — замечаю я.

— По крайней мере острова маленькие. — Она косится на меня. — Видела тебя вчера на работе с костями. Впечатлить профессора Вейла нелегко, но, кажется, тебе это удалось.

При его имени что-то сжимается у меня в груди.

— Это профессор с идеальной причёской?

Авелин улыбается ещё шире.

— Значит, заметила. — Один неровно растущий зуб придаёт ей ещё больше обаяния. — По крайней мере, он не заставил тебя плакать или усомниться в своём жизненном выборе. Уже неплохо. Мой брат считает, что он лучший преподаватель в Мортис. А я — что он лучший преподаватель из тех, кто ещё и слегка не в себе.

— Кто твой брат?

— Эмброуз. Похож на меня, только слишком много улыбается, зубы очень белые. Слишком добрый для собственного блага. Мы близнецы. Он был на всех твоих занятиях. — Она неопределённо машет рукой. — Рано или поздно сам представится.

Мы добрались до четвёртого этажа. Авелин останавливается на развилке коридора и раз стучит тростью по камню.

— Я в четырнадцатой, сразу за поворотом, — говорит она. — Дверь толком не защёлкивается, так что всегда открыта. Заходи, если захочешь. У меня обычно есть шоколадное печенье.

Так же быстро, как появилась, она поворачивается и уходит в свой коридор; мерный стук трости постепенно затихает.

Несколько мгновений я стою, пытаясь спрятать улыбку, а потом иду к себе. За огнём снова присмотрели: угли ещё тёплые, мотылёк в углу приветственно машет крыльями.

Я прохожу сквозь защитные чары и сажусь на кровать, вытаскивая из-под неё череп Морены и с величайшей осторожностью разворачивая полотно.

— Кажется, у меня появилась подруга, — говорю я ей. — Она даже пригласила меня к себе. У неё есть шоколадное печенье.

Морена, конечно, не отвечает, но я всё равно думаю, что она меня слышит.

Я снова заворачиваю её, задвигаю под кровать и немного сижу в тишине своей комнаты — тёплой, маленькой, моей.

За окном в предвечернем свете есть что-то странное. Серый цвет изменился, стал теплее, окрасился по краям, словно кто-то поместил медный пенни между солнцем и небом. Может, это ничего не значит. Может, дело в наклоне осеннего солнца или в тумане, поймавшем последний свет.

Немного смотрю, а потом перестаю об этом думать.

Мне нужно написать маме письмо, прочесть к среде главу о структурной памяти и привыкнуть к совершенно новой жизни.

Закат сгущается, и цвет становится всё краснее.

Кровотечение начинается гораздо раньше, чем должно.

Глава

пятая

САТУРНА

Я отправляю письмо до завтрака.

Почтовое окошко рядом с трапезной — деревянная створка в стене с латунным колокольчиком, а за ней служащий с мутными глазами, который будто сидит здесь с основания университета. Он молча берёт письмо и бросает в холщовый мешок к десяткам других.

Серена Грейторн, Харроу-лейн, Фернхоллоу, Брэкенские острова.

Много я маме не написала — только что кормят хорошо, постель тёплая и я надевала золотую шаль, которую она так любит. Ещё сообщила, что в субботу, когда закончатся занятия этой недели, буду дома.

Ещё два дня. В субботу увижу её и Гибсона. Кажется, я здесь уже несколько недель, а не три дня, и я ловлю себя на тоске по тому, по чему не ожидала скучать: по звуку чайника, когда его ставят греться, по ощущению коры Великой под ладонью и сладковатому запаху увядания её меняющих цвет листьев, даже по скрипу маминого кресла, когда она поворачивается к окну. Интересно, помнит ли она, что я в университете? Если нет, надеюсь, Гибсон мягко ей напоминает. Сердце чуть сжимается, когда я представляю, как она испугана и потеряна в собственном разуме, особенно в те минуты, когда Гибсона рядом нет и она совсем одна. И я снова начинаю сомневаться во всём: зачем я здесь, что я за дочь, если бросила её вот так, какой же надо быть эгоисткой, чтобы поставить хоть часть собственного счастья выше её счастья.

С этой тяжестью в груди я завтракаю, немного обрадовавшись, что студентов почти нет и знакомых лиц я не вижу. Наверняка приглашение Авелин зайти к ней в комнату означает, что и за едой я могу к ней подсесть. Но когда сердце и разум разрывает чувство вины, я, знаю, не лучший собеседник и уж точно не произведу хорошего второго впечатления.

Поев, я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на следующем занятии — «Обереги и защита» у профессора Хетча. Оно проходит в башенной комнате, где, кажется, навсегда въелся запах меловой пыли и чего-то горелого. Он жилистый, дёрганый человек, который говорит слишком быстро и рисует схемы на грифельной доске, а потом стирает их раньше, чем кто-нибудь успеет перерисовать. На занятии нужно выстроить защитные чары вокруг пламени свечи и удерживать их, пока Хетч испытывает границы, тыча в них тем, что называет стандартным вторжением. Но выглядит он как ребёнок, пытающийся проткнуть пузырь палкой.

Я удерживаю свои чары. Они не лопаются. Хетч просто кивает и переходит к следующему студенту. Что-то подсказывает мне, что в Коллегии Мортис похвалу заслужить непросто.

После занятия день свободен. Вторую его половину я провожу в комнате: заправляю вытянувшуюся нитку на хорошем платье и продираюсь через заданную Вейлом главу о структурной памяти. Она сложная и сухая, совсем не похожа на то, как я на самом деле ощущаю мёртвых, но я заставляю себя читать: подозреваю, он станет спрашивать, а быть неподготовленной мне меньше всего нужно.

К вечеру небо за окном уже сплошь красное. Кровотечение в разгаре и началось раньше обычного. Я ещё не видела его изнутри Мортис: на островах оно всегда было чем-то далёким — бордовым оттенком облаков, слишком яркими закатами. Здесь свет проникает сквозь стекло со свинцовыми переплётами, заливает комнату, и всё становится тёплым и янтарным.

Я вспоминаю бабушкино присловье: когда небо вспоминает, мёртвые теряют покой.

Потом надеваю самое тёплое шерстяное платье для занятия на кладбище — оно в буквальном смысле проходит на улице, среди могил. Вечера прохладные, но ещё не настолько холодные, чтобы надевать тяжёлое пальто, и хорошо: его я оставила дома. Да мне и вообще обычно жарко.

Я иду к кладбищу и с удивлением вижу, что однокурсники собрались у низкой арки западного корпуса, за которой — ночь и дальше мост к кладбищу.

Авелин машет мне тростью, подзывая к себе. Когда я подхожу, толкает локтем стоящего рядом парня.

— Сатурна, привет! — зовёт она. — Это мой брат. Эмброуз.

Те же тёмные глаза, та же кожа тёплого оливкового оттенка, чуть темнее, чем у неё, те же острые черты, но смягчённые, более открытые. Волосы каштановые, а вблизи улыбка ещё приятнее. Он на голову выше Авелин, шире в плечах, и от него исходит такая устойчивость, что я вспоминаю дубовую рощу за домом: укоренённый, надёжный, довольный тем, что находится именно здесь.

— Эмброуз, — говорит он, протягивая руку. Рукопожатие тёплое и крепкое. — То, как ты прочитала кость на занятии, как поняла, что она была швеёй… Это впечатляет.

— Спасибо, — отвечаю я, застигнутая комплиментом врасплох.

— Он от души, — говорит Авелин. — Эмброуз не льстит. Но только потому, что не может удержаться от комплиментов всем подряд.

Он пожимает плечами и продолжает улыбаться.

— Что тут скажешь? Лучше из-за меня у кого-то будет хороший день, чем плохой.

Ну и до чего же добрый взгляд на жизнь. Близнецы Холлуорд — словно глоток свежего воздуха в этом мрачном месте.

Кто-то весело хмыкает в ответ на слова Эмброуза. Я заглядываю ему за плечо. К каменной арке прислонился тёмноволосый худощавый парень с резкой линией челюсти, скрестив руки и всем видом показывая, что он здесь, но лишь скрепя сердце. Я замечала его на всех занятиях этой недели: всегда где-то с краю, больше наблюдает, чем участвует.

10
{"b":"982682","o":1}