Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Харкен Локк, — говорит Авелин, указывая подбородком, потом наклоняется ближе и шепчет: — Он мало разговаривает.

Харкен кивает мне. Я киваю в ответ.

Веронелль приходит последней, в тёмно-синем пальто и длинных перчатках, и без приветствия встаёт рядом с Эмброузом. Но на меня смотрит и чуть приподнимает подбородок в знак узнавания — честно говоря, это уже больше, чем я ожидала.

Мы все вместе проходим под аркой, спускаемся по каменным ступеням и выходим на дорожку вдоль морской стены. За спиной высится Мортис; освещённые окна горят в темноте. Впереди мост выгибается над чёрной водой к низкой громаде кладбища Санктум. Над нами глубокая краснота Кровотечения, переходящая вверху почти в фиолетовый, и туман над водой окрашен ею — розовый, странный.

— Кто помнит, когда в прошлом году началось Кровотечение? — спрашивает на ходу Эмброуз легко, словно о чём-то повседневном.

— Первого октября, — отвечает Веронелль. — А в позапрошлом — седьмого октября.

— А сейчас началось третьего сентября, — говорит Авелин. — Почти на целый месяц раньше. Моя бабушка пришла бы в ужас.

— Наша бабушка из-за чего только не приходила в ужас, — замечает Эмброуз.

— Потому что почти всегда была права. — Авелин подстраивает шаг на мосту, трость находит ритм камня. — Но она всегда говорила, что Кровотечение о чём-то говорит. Чем раньше оно начинается, тем тоньше Завеса, а чем тоньше Завеса…

— Тем сильнее Нокс, — заканчивает Эмброуз.

Нокс Анима. Тридцать первое октября. На островах мы его, конечно, тоже празднуем. Костры на берегу, подношения на опушке, петарды, которые запускают с причала, и засахаренные каштаны, которые раздают и взрослым, и детям. А когда бабушка была жива, она рассказывала о бродячих мертвецах, пока сестра не пряталась за папины ноги. Но что делают в Мортис, я и понятия не имею.

— А здесь как празднуют Нокс? — спрашиваю я. — В университете?

— Всего лишь Испытание Завесы, — говорит Эмброуз, и глаза его расширяются от восторга. — Самая важная проверка за год. Студенты частично переходят в смерть и возвращаются с доказательством… ну, с чем-нибудь оттуда. Знанием, ощущением, чем-то, что можно проверить. Так в Мортис определяют, кто ты как некромант.

— И так люди на неделю попадают в лазарет, — сухо добавляет Авелин. — В прошлом году одна третьекурсница вернулась и заговорила на мёртвом языке, не могла остановиться. Несколько дней просидела у медсестры, Уэллспринг за ней ухаживала, пока язык наконец не побороли.

— Но дело не только в Испытании, — добавляет Эмброуз. — Перед ним — праздник Нокс. Хранителям ставят свежие свечи, вешают гирлянды из чёрного морозника и тиса. Каждый вечер в трапезной пир: горячий сидр, бульон из костного мозга и такие маленькие тёмные медовые пирожные, которые пекут лишь раз в году.

— Пирожные исключительные, — подтверждает Веронелль.

— А в Ночь демонов, накануне Испытания, весь университет надевает маски, — продолжает Эмброуз. — Все в чумных масках с длинными клювами и чёрных мантиях, все идут в Шествии Безымянных. Молчаливый марш по коридорам, а потом через мост на кладбище: все в масках, все с фонарями. Никто не говорит. Ты не должен знать, кто идёт рядом. Смысл в том, чтобы на одну ночь стать одним из мёртвых, идти среди них на равных.

— Звучит… — начинаю я.

— Страшно? — подсказывает Авелин. — Так и есть. Страшно и весело. Вас сотни, все в масках, из-за клюва толком ничего не видно, свет только от фонарей и красного неба, а в коридорах эхо, и слышишь лишь шаги и дыхание. В прошлом году кто-то упал в обморок на мосту, двое об него споткнулись, и кто-то успел сломать нос ещё до начала Испытания.

— И ещё в Ночь демонов разводят Костяной костёр, — добавляет Эмброуз. — Во дворе кладбища. Студенты сжигают подношения своим мёртвым: письма, памятные вещицы, мелочи. Есть глинтвейн и то жуткое пойло, которое Хетч гонит у себя в башне и делает вид, что никто не знает. — От одной мысли его передёргивает.

— Пойлом Хетча можно снимать лак, — морщится Авелин. — В прошлом году я выпила полчашки и сутки не чувствовала языка.

— Лучшая ночь в году, — просто говорит Эмброуз, завершая всё улыбкой.

— А потом Морталия, — говорит Веронелль; в её голосе чуть меньше обычной настороженности. — В конце ноября. Наш торжественный бал.

— Бал необыкновенный, — говорит Эмброуз. — Весь университет преображается. Повсюду свечи, трапезную не узнать, музыка, танцы. Там мы тоже надеваем маски, вроде чумных, только не такие…

— Уродливые, — вставляет Веронелль.

— А перед Морталией — торжественный ужин, — продолжает Авелин, не обращая на него внимания. — Меньше размаха, зато, пожалуй, больше волнений: там нужно по-настоящему разговаривать с людьми, а не просто танцевать. Через несколько недель. — Она смотрит на меня. — Уже думала, что наденешь?

Вообще-то я впервые об этом слышу, так что не думала совсем. Дома есть ткань глубокого сине-зелёного цвета, которую я берегу, и немного золотого шёлка: если хитро раскроить, может хватить на лиф, а в крайнем случае получится красивая отделка. Но, кажется, хотя бы для бала, если не для ужина, мне понадобится что-то особенное. После субботы нужно будет привезти швейную машинку. На Солтхейвене есть портниха, которая должна мне за защитные чары, вплетённые прошлой весной в крестильную шаль её дочери. Хорошая ткань прекрасно погасила бы этот долг.

Тут я замечаю, что все смотрят на меня и ждут ответа.

— Что-нибудь сошью, — говорю я.

— Ты сама шьёшь себе платья? — Авелин смотрит с новым интересом.

— Конечно. Все.

— Даже то, в котором ты была вчера, с пуговицами? — спрашивает Веронелль, мельком оглянувшись через плечо.

— Ага, — отвечаю я. — Хотя пуговицы иногда сущий кошмар.

Не хочется признаваться, но она, кажется, немного впечатлена — и меня это радует.

Когда мы сходим с моста, из тумана проступает кладбище. Низкий зелёный остров, плотно набитый мёртвыми: покосившиеся надгробия, привалившиеся друг к другу мавзолеи, полуоблетевшие деревья, чьи чёрные ветви чертят винно-красное небо. Земля мягкая, чуть поддаётся под каждым шагом. Всё пахнет почвой, сырым камнем и сладостью того, что похоронено очень давно.

Впереди, неподвижно стоя в тумане, высится внушительная фигура.

Профессор Вейл уже здесь.

Стоит у мавзолея в дальнем конце, наполовину сливаясь тёмным сюртуком с камнем. На вбитых в землю железных кольях горят свечи в стеклянных фонарях, свет их скудный, скачущий, и в нём его лицо — сплошь тени, острые грани и янтарные глаза, ловящие огонь.

— Рассредоточьтесь, — говорит он, когда мы собираемся. — Каждому по могиле. Мне всё равно, какой. Выберите и не меняйте решения.

Вижу, любезности по-прежнему не в его духе.

Мы расходимся. Некоторые направляются к знакомым, похоже, местам — могилам, облюбованным в прошлом году. Я иду дальше остальных, пока не нахожу надгробие, которое меня притягивает. Оно старое, надпись почти стёрлась, камень густо покрыт лишайником. Вокруг низкая железная ограда, наполовину развалившаяся.

Я переступаю калитку и опускаюсь на колени. Влага из земли пропитывает платье, холод сразу поднимается снизу, оседает в коленях и костях, и я уже понимаю: это будет совсем не похоже на склепы. Кость на плите была одна — разговор с одним человеком. Здесь земля полна. Я чувствую их внизу: не отдельные голоса, а давление, плотное, многослойное, гул сотен мёртвых, напирающих на мир снизу.

Я сужаю внимание, как училась. Ладони плашмя на земле, призывание для сосредоточения, которому научила Уэллспринг, канал по учебной методике. Мертвец подо мной поднимается ему навстречу. Старый. Очень старый. Он здесь давно. Подробности приходят обрывками: холодные руки, жизнь у воды, медленная боль в суставах, отказавших за годы до того, как отказало всё остальное.

Я удерживаю связь. С этим можно справиться.

Потом вклинивается второй голос. Третий. Мёртвые лежат здесь так плотно, слой за слоем, что сосредоточиться на одном — всё равно что пытаться расслышать отдельный инструмент в полном оркестре. Дыхание учащается. Ладони холодеют на земле.

11
{"b":"982682","o":1}